Радик Яхин – Слышу его голос (страница 2)

Я закрываю глаза.

Я не знаю, когда это случилось впервые. Может, в ту ночь. А может, через пару дней. Я лежала в темноте, прислушиваясь к себе, и вдруг услышала:

— Ну и что ты разлеглась?

Я села на кровати. Сердце забилось где-то в горле.

Этот голос я знала лучше своего собственного.

— Дим? — прошептала я в темноту.

— Ага, — ответил голос. Нагло, усмешливо, как всегда. — Ты чего такая кислая?

Я оглядела комнату. Никого. Только тени от фонаря за окном ползают по стенам.

— Тебя нет, — сказала я. — Ты...

Я замолчала. Дима погиб полгода назад. Автомобильная авария. Глупо, нелепо, быстро. Мы не успели попрощаться. Я не успела сказать ему столько всего.

— Ну вообще-то да, — согласился голос. — С формальной точки зрения меня нет. Но ты же меня слышишь?

— Это галлюцинация, — сказала я твёрдо. — У меня в ушах звенит, и я схожу с ума.

— Обижаешь, — голос звучал обиженно. — Я тут, понимаешь, стараюсь, прихожу, а она — галлюцинация.

Я не знала, что делать. Плакать? Смеяться? Звонить в скорую?

— Чего ты хочешь? — спросила я.

— Чтобы ты не раскисала, — ответил Дима просто. — Слышал я про твои проблемы. Глухота там всякая. Димка, конечно, тоже вариант, но вообще не советую.

— Димка — это...

— Глухой, — закончил он. — Ты чего, шуток уже не понимаешь? Совсем расклеилась?

И я вдруг улыбнулась. В темноте, одна, с бешено колотящимся сердцем, я улыбнулась, потому что это был абсолютно димский юмор. Дурацкий, неуместный, но такой родной.

— Ты ненастоящий, — сказала я.

— А ты проверь, — ответил он. — Задай мне вопрос, на который только я могу знать ответ.

Я задумалась.

— Что я сказала тебе, когда ты порезал палец на уроке труда в седьмом классе?

Пауза. Я затаила дыхание.

— Ты сказала: «Не ной, нытик, заклей пластырем и иди дальше». А потом сама же и заклеила. Пластырь был с Бэтменом, я его месяц носил, гордился.

Я выдохнула. Этого никто не знал. Никто, кроме нас двоих.

— Дим, — прошептала я. — Как это возможно?

— Понятия не имею, — честно ответил он. — Я просто здесь. Когда ты проваливаешься в эту свою тишину, я появляюсь. Может, я — твоя память. Может, защитный механизм. Может, правда призрак. Какая разница?

— Большая, — сказала я.

— Ну, когда разберёшься — расскажешь, — хмыкнул он. — А сейчас давай спать. Завтра новый день. Москва там, Питер, специалисты. Кстати, у меня тётя в Питере живёт, классная тётя, пирожки печёт. Поправишься — съездим.

— Ты же...

— Я в переносном смысле, — перебил он. — Всё, спи.

Я легла обратно на подушку. Звон в ушах никуда не делся. Страх никуда не делся. Но в темноте, где-то на грани сна и яви, был голос. Голос моего друга, которого нет. И почему-то с ним было чуточку легче.

— Дим, — позвала я.

— М? — отозвался он сонно.

— Спасибо.

— За что?

— Что пришёл.

Он помолчал, а потом сказал тихо, совсем не так, как говорил при жизни — без насмешки, без бравады:

— Я всегда здесь, Лерка. Всегда. Даже если ты перестанешь слышать всё остальное, меня ты услышишь.

Я закрыла глаза. В трубах шумела вода. Соседи сверху закончили мыть посуду. Где-то далеко проехала машина. Мир звучал.

Пока ещё звучал.

Это случилось не вдруг. Не как щелчок выключателя. Слух уходил постепенно, будто кто-то медленно убавлял громкость мира. Сначала перестали слышаться тихие звуки — тиканье часов, шёпот за стеной, шаги кота по паркету. Потом исчезли звуки средние — разговоры в соседней комнате, шум дождя за окном, телефонные звонки, на которые я перестала отвечать. А потом...

Потом наступила тишина.

Я помню тот момент. Сидела на кухне с мамой. Она что-то говорила, я видела, как двигаются её губы, как меняется выражение лица, но не слышала ничего. Абсолютно. Только гулкую пустоту внутри головы, от которой закладывало уши.

— Мам, — сказала я, и собственный голос показался мне странным, приглушённым. — Я тебя не слышу.

Мама замерла. Её лицо побелело. Она подошла ко мне, обняла, и я почувствовала, как её плечи трясутся. Она плакала. Я не слышала её всхлипываний, но чувствовала их всем телом.

Я сидела и смотрела в окно. За окном был обычный день. Солнце, голубое небо, соседская кошка на подоконнике. Мир не изменился. Изменилась я.

Первые дни в тишине были похожи на пребывание в вакууме. Я просыпалась утром и забывала, что не слышу. Мне казалось, что просто заложило уши после сна. Я вставала, шла в ванную, включала воду и только по вибрации труб понимала, что вода течёт. Потом я смотрела на себя в зеркало и вспоминала.

Это было как заново учиться жить.

Я перестала пользоваться телефоном — какой смысл, если я не слышу звонков и не могу говорить? Я перестала выходить на улицу одна — боялась не услышать машину, сигнал, оклик. Я перестала есть за столом с родителями — не выносила этого зрелища: они что-то говорят, смеются, а я сижу как каменная, пытаясь угадать, о чём речь.

Злость душила меня по ночам. Я лежала в кровати и сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. За что? Почему я? Почему у всех всё нормально, а я должна жить в этом аквариуме с толстыми стёклами?

Дима молчал. В первые дни после потери слуха я звала его мысленно, но он не приходил. Я осталась одна в этой тишине. Совсем одна.

Через неделю мама сказала, что нашла преподавателя. Жестовый язык. Я смотрела на неё, читала по губам, но внутри всё протестовало. Я не хотела учить жесты. Это значило признать, что всё по-настоящему. Что слух не вернётся.

— Лера, это необходимо, — сказала мама, и я прочитала это по её губам, потому что голоса уже не было.

Я кивнула. Спорить не было сил.

Преподавателя звали Ирина Викторовна. Она была глухой с детства, но говорила вполне внятно, хоть и странно — глухо, с неестественными интонациями. Я смотрела на неё и думала: неужели я тоже буду так говорить?

Первый урок был пыткой. Ирина Викторовна показывала жесты, я повторяла, и у меня ничего не получалось. Пальцы путались, движения были неловкими, я злилась и хотела всё бросить.

— Не спешите, — сказала Ирина Викторовна. Я прочитала по губам. — Это как иностранный язык. Никто не выучивает его за день.

Я смотрела на её руки. Они двигались плавно, красиво, будто танцевали. Мои руки были двумя корявыми палками.

Вечером я сидела в своей комнате и повторяла жесты перед зеркалом. Алфавит. Простые слова. «Мама», «папа», «вода», «еда». Мои пальцы болели. Я смотрела на себя в зеркало и вдруг разревелась. Тихо, беззвучно, потому что плач без звука — это самое странное ощущение. Слёзы текут, грудь сотрясается от рыданий, а вокруг тишина.

И тогда я услышала:

— Ну чего ты ревёшь? Красивее не станешь.

Дима. Сидел на моей кровати, скрестив ноги, и смотрел на меня с усмешкой. Я резко обернулась.

— Ты где был?