Радик Яхин – Слышу его голос (страница 1)

Радик Яхин

Слышу его голос

Я просыпаюсь от вибрации телефона под подушкой. Даже не открывая глаза, тянусь рукой и нащупываю холодный корпус. На экране — фотография улыбающейся девушки с растрёпанными рыжими волосами. Алиса. Кто же ещё в субботу утром в семь сорок пять.

— Ты спишь? — её голос врывается в мою комнату, громкий и бесцеремонный, как всегда.

— Спала, — хриплю в ответ, пытаясь натянуть одеяло выше головы.

— Вставай. Мы едем на озёра. Солнце уже встало, вода тёплая, я узнавала. Макс обещал машину. Ну же, Лера, давай!

Я тру глаза ладонью и смотрю в окно. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивается свет, рисует золотую полосу на полу. Где-то за стеной родители уже разговаривают на кухне, слышен звон чашек и приглушённый смех отца. Обычное утро. Обычный субботний день.

— Во сколько? — спрашиваю я, уже понимая, что соглашусь.

— Через час. Я заеду. И захвати тот свой плед, клетчатый, помнишь? Мы же будем завтракать на траве!

Я представляю эту картинку: Алиса раскладывает бутерброды, Макс пытается разжечь костёр, а я сижу на пледе и слушаю, как ветер шумит в соснах. Хорошо. Просто и хорошо.

— Ладно, — говорю я и слышу её радостный визг в трубке. — Алис, не ори.

— Не ори, не ори, — передразнивает она. — Жду. Через час. Не проспи!

Гудки. Я ещё минуту лежу, глядя в потолок, и улыбаюсь сама себе. За окном щебечут птицы, где-то во дворе лает собака, соседи сверху начинают передвигать мебель — вечная субботняя перестановка. Все эти звуки такие привычные, что я их почти не замечаю. Они просто есть. Фон. Воздух.

Я встаю, босиком иду в ванную, напеваю что-то из последнего плейлиста. Вода шумит в трубах, зубная щётка скребёт по зубам, дверца шкафчика скрипит. Мир звучит.

Мы сидим на озере уже часа три. Солнце поднялось высоко, плед давно нагрелся, а я ловлю себя на том, что прислушиваюсь к какому-то странному ощущению. В ушах будто звенит. Тонко и противно, как комар над ухом, которого не можешь прихлопнуть.

— Лер, ты чего застыла? — Алиса толкает меня в плечо. — Давай в воду.

— Давай, — отвечаю я, но голос звучит глухо, будто через вату.

Макс уже бежит к озеру, разбрызгивая воду, Алиса с визгом несётся за ним. Я встаю и медленно иду к кромке воды. Звон усиливается. Наверное, просто от жары. Или от тишины — здесь, на озере, птицы почти не поют, только ветер иногда шелестит камышом.

Я захожу в воду. Она прохладная, приятная, стягивает кожу. Я ныряю с головой, и под водой звон исчезает. Там тихо, только бульканье пузырьков и глухой стук сердца где-то внутри. Я выныриваю, трясу головой, и звон возвращается.

— Лерка, догоняй! — кричит Алиса, и её голос звучит откуда-то издалека.

Я плыву к ним, но внутри уже поселилась тревога. Маленькая, как та самая комариная точка. Я стараюсь не обращать внимания. Просто устала. Просто перегрелась. Просто показалось.

Через три дня я сижу в кабинете врача. Звон не прошёл. К нему добавилось странное ощущение ваты в ушах, будто я всё время слышу мир через подушку. Мама настояла на визите, хотя я отнекивалась: само пройдёт.

Врач — пожилая женщина с усталыми глазами — смотрит на меня поверх очков.

— Давно? — спрашивает она, убирая приборы.

— Недели две, — говорю я. Мой голос звучит нормально, но собственные слова отдаются в голове каким-то неестественным эхом.

Она молчит слишком долго. Потом откладывает ручку и поворачивается ко мне полностью.

— Лера, мне нужно, чтобы ты прошла дополнительные обследования. Я вижу изменения на аудиограмме, которые меня беспокоят.

— Какие изменения? — спрашиваю я, и внутри что-то сжимается в холодный комок.

— Снижение слуха. Пока не критическое, но... — она делает паузу. — Мне нужно исключить некоторые варианты. Сенсоневральная тугоухость. Это когда страдает слуховой нерв.

Я смотрю на неё и не понимаю половины слов. Они звучат как иностранные. Как заклинания из фильмов, которые не имеют ко мне отношения.

— Это лечится? — спрашиваю я.

— Сначала нужно понять причину, — уходит она от ответа.

Я выхожу из кабинета, и в коридоре меня встречает мама. Она смотрит на моё лицо и бледнеет.

— Что? Что он сказал?

— Ничего, — отвечаю я. — Просто обследоваться ещё надо.

Мама обнимает меня, и я чувствую, как пахнут её духи — те самые, «Шанель», которые папа дарит ей на каждый Новый год. Этот запах такой родной, такой нормальный, что на секунду мне кажется, что всё действительно нормально.

Но звон в ушах не проходит.

Через неделю, после МРТ и кучи анализов, я снова сижу в кабинете. На этот раз с мамой. Врач говорит долго, но я слышу только обрывки. «Необратимые изменения». «Прогрессирующее течение». «Подготовьтесь». И самое страшное: «Мы не знаем точно, сколько времени. Может, месяц. Может, полгода. Может, быстрее».

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы с облупившимся лаком. Заусенец на большом пальце, который я всё время отковыриваю. Какая-то царапина от кота.

— Лера, — голос мамы звучит так, будто она тонет. — Лерочка, мы что-нибудь придумаем. Мы поедем в Москву. Мы найдём специалистов.

Я поднимаю глаза. Врач смотрит на меня с жалостью. Я ненавижу этот взгляд.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Лера! — мама дёргается.

— Я хочу знать, — говорю я, глядя прямо в глаза врачу.

Она вздыхает.

— Прогнозы — дело неблагодарное. Организм каждого человека уникален. У кого-то процесс останавливается на определённом этапе, у кого-то... — она замолкает. — Но готовиться нужно к худшему. К полной потере слуха.

Полная потеря слуха.

Я слышу, как эти три слова отскакивают от стен кабинета, как они врезаются в маму, как она начинает тихо плакать, закрывая лицо руками. Я слышу, как за окном проезжает машина, как где-то в коридоре разговаривают медсёстры, как тикают часы на стене.

Я слышу.

Пока ещё слышу.

Дома мы сидим на кухне. Мама уже перестала плакать и теперь как-то слишком суетливо заваривает чай, двигает чашки, перекладывает салфетки. Папа молчит. Он сидит напротив меня, сжав руки в кулаки, и смотрит в стол. Я вижу, как у него ходят желваки.

— Пап, — говорю я тихо. — Пап, всё нормально.

Он поднимает глаза, и я вижу в них такую боль, что мне становится страшно.

— Нормально? — его голос срывается. — Ты считаешь это нормальным?

— Я имею в виду... — я замолкаю, потому что не знаю, что я имею в виду.

Мама ставит передо мной чашку. Чай пахнет мятой. Я беру чашку в руки, грею ладони.

— Мы поедем в Москву, — говорит папа. — Я уже посмотрел, там есть центр. Институт слуха. Завтра же позвоню.

— И в Питер, — добавляет мама. — У меня сестра работает в больнице, она узнает про специалистов.

Я смотрю на них и чувствую, как что-то внутри меня сжимается от любви и боли одновременно. Они готовы сражаться. Они готовы перевернуть мир. А я...

— Хорошо, — говорю я. — Давайте.

Папа встаёт, подходит ко мне и обнимает. Крепко, как в детстве, когда я падала с велосипеда и разбивала коленку. Тогда он тоже обнимал меня и говорил: «Всё заживёт, доча. Главное, что ты цела».

Я зажмуриваюсь и утыкаюсь носом в его свитер. Пахнет деревом и табаком. И я думаю: неужели когда-нибудь я перестану слышать его голос? Перестану слышать, как он напевает по утрам, бреясь? Перестану слышать мамин смех, когда мы смотрим дурацкие комедии?

— Я пойду к себе, — говорю я, отстраняясь.

— Лера... — мама протягивает руку.

— Всё хорошо, мам. Я просто устала.

Я иду в свою комнату, закрываю дверь и ложусь на кровать. В ушах всё ещё звенит. Я смотрю в потолок и пытаюсь запомнить этот момент. Тиканье часов в коридоре. Шум воды в трубах — соседи сверху опять что-то моют. Гудение холодильника на кухне. Голоса родителей за стеной — они говорят тихо, но я слышу отдельные слова: «лечение», «деньги», «как же так».