Радик Яхин – Слышу его голос (страница 4)

— Не перестанешь. Организм умнее, чем ты думаешь. Он сам дышит, сам сердце качает. Ты просто не слышишь этого, но оно есть.

Он спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Сел на пол рядом с кроватью, прислонившись спиной к стене.

— Знаешь, — сказал он задумчиво. — Я когда в первый раз понял, что умер, тоже испугался.

— Как это? — я смотрела на него.

— Ну, лечу я куда-то в темноте, и вдруг мысль: я же умер. А это как-то... страшно. Не больно, не обидно, а именно страшно. Потому что непонятно, что дальше.

— И что дальше?

— А ничего, — усмехнулся он. — Темнота. Тишина. Только потом я понял, что я не в тишине, я просто слышу по-другому. Не ушами. А ты теперь тоже будешь слышать по-другому.

— Как?

— Пока не знаю, — честно ответил он. — Но узнаешь. Ты же у нас экспериментатор.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Спасибо, — сказала я.

— За что?

— Что не бросаешь.

Он помолчал, а потом сказал тихо:

— Лерка, я тебя и после смерти не бросил. Куда уж больше.

Мама купила мне красивую тетрадь. В твёрдой обложке, с разводами, похожими на акварель. Она протянула её мне и сказала (я прочитала по губам):

— Записывай. Может, легче станет.

Я взяла тетрадь, открыла первую страницу и задумалась. О чём писать? О том, что мир превратился в немое кино? О том, что я ненавижу просыпаться по утрам и каждые несколько секунд вспоминать, что ничего не слышу? О том, что Дима является мне по ночам и это, кажется, единственное, что держит меня в здравом уме?

Я написала:

«День первый без звуков. (Технически уже не первый, но решила начать сегодня.)

Утром проснулась от того, что солнце светило в глаза. Раньше я просыпалась от будильника, который ненавидела. Теперь буду просыпаться от солнца. Или от того, что мама будет трясти за плечо.

Завтракала одна. Мама и папа уже ушли на работу. Я сидела на кухне и смотрела, как закипает чайник. Это красиво — пузырьки поднимаются со дна, становятся всё больше и лопаются на поверхности. Интересно, какой звук издаёт закипающий чайник? Я уже забыла.

Потом пришёл кот. Он мяукал, я видела, как открывается рот, но не слышала. Он обиделся и ушёл.

Днём пыталась читать. Не могу сосредоточиться. Кажется, что вот-вот что-то услышу, и всё время прислушиваюсь. Глупо, правда? Прислушиваться, когда ушей нет.

Вечером придёт Алиса. Надеюсь, она не будет слишком много плакать.

Дима сказал, что я справлюсь. Интересно, если он — моя галлюцинация, значит ли это, что я подсознательно верю в себя? Или просто схожу с ума?

Второй вариант тоже возможен.

Завтра урок жестового языка. Ирина Викторовна сказала, что у меня прогресс. Врёт, наверное. Но приятно.

P.S. Я всё ещё помню, как звучит голос мамы. И папин смех. И как Дима кричал на физре: «Лерка, давай, жми!» Не хочу забывать. Никогда».

Я закрыла тетрадь и посмотрела в окно. За окном был вечер, оранжевый и тихий. Где-то там, в этом мире, люди разговаривали, смеялись, ссорились, слушали музыку. А я сидела в своей тишине и училась жить заново.

Дима появился, когда стемнело.

— Писателем решила стать? — кивнул он на тетрадь.

— Дневник веду, — ответила я. — Мама посоветовала.

— Умная у тебя мама.

— Знаю.

Он сел на пол и вытянул ноги.

— Почитаешь?

Я удивилась:

— Ты же читать не можешь. Ты — галлюцинация.

— А ты напиши в воздухе, я прочитаю, — усмехнулся он. — Давай, рассказывай.

Я открыла тетрадь и начала читать вслух. Мой голос звучал странно, но я старалась. Дима слушал, не перебивая. Когда я закончила, он сказал:

— Про чайник хорошо. Про пузырьки.

— Правда?

— Ага. Ты всегда умела замечать то, что другие не видят. Теперь будешь замечать ещё больше.

— Это комплимент?

— Это факт.

Я улыбнулась и посмотрела на него. Лунный свет падал на его лицо, делая его почти прозрачным.

— Дим, — сказала я. — А ты правда здесь?

— А ты правда хочешь знать?

— Хочу.

Он помолчал, потом ответил:

— Я там, где ты меня помнишь. И пока ты помнишь — я здесь.

Я кивнула. Этого ответа было достаточно.

Мы познакомились в пятом классе. Я пришла в новую школу, никого не знала, сидела на последней парте и делала вид, что мне всё равно. На самом деле мне было страшно. Новый город, новые люди, а я тогда ещё стеснялась даже руку поднять на уроке.

Дима подсел ко мне через неделю. Просто плюхнулся на соседний стул и сказал:

— Привет. Ты чего всё время молчишь?

Я посмотрела на него. Обычный мальчишка, веснушчатый, с вечно растрёпанными волосами и наглой улыбкой.

— Не с кем говорить, — ответила я.

— А со мной? — спросил он. — Я, вообще-то, разговорчивый. За двоих говорить могу.

Я фыркнула.

— Самолюбование?

— Реализм.

С того дня мы стали сидеть вместе. Дима действительно говорил за двоих, а иногда и за троих. Он рассказывал про учителей, про одноклассников, про свои дурацкие идеи, про то, как он хочет построить дом на дереве и жить там с собакой.

— Собак любишь? — спросил он как-то.

— Люблю.