Радик Яхин – Кровавые игры (страница 4)

Оба замерли. Шаги были осторожными, крадущимися, раздавались где-то за грудой ящиков. Не Стражи – те ходили бы твердо и громко. Другой участник.

Мира жестом приказала Ванессе замереть и бесшумно скользнула в тень, держа в руке тяжелую металлическую деталь, подобранную на полу. Ванесса сжала в кулаке ржавый болт.

Из-за угла показался человек. Это был Кайл.

Он выглядел изможденным, на его рубашке темнело пятно, похожее на кровь, но не его. Его глаза, холодные и оценивающие, мгновенно нашли их в полутьме. Он остановился, не делая резких движений.

– Компания, – произнес он тихо, и его взгляд скользнул от Ванессы к тому месту, где скрывалась Мира. – Выходи. Я не с пустыми руками.

Из тени выплыла Мира, не опуская импровизированной дубины.

– Что ты предлагаешь?

– Информацию, – сказал Кайл. – За воду.

У него в руках была почти полная бутылка – стандартная ареновская, с прозрачной жидкостью. Он видел их пустую бутылку.

– Какую информацию? – спросила Ванесса, вставая.

– Карту секторов. Приблизительную. И имена двух Теней.

Мира нахмурилась.

– Тени? Это что, легенды?

– Нет, – голос Кайла стал еще тише. – Группа. Самые сильные, самые жестокие. Они не просто выживают. Они охотятся. Убирают слабых целенаправленно. Я видел, как они работают. У них есть знак – черный треугольник.

Ванесса вспомнила шрам на его руке, который она заметила в поезде. Прямоугольный, грубый. Не треугольник. Но что-то в его истории не сходилось.

– Почему ты нам рассказываешь? – спросила Мира, недоверчиво.

– Потому что в одиночку против них не выстоять. А вы… – он посмотрел на Ванессу, – …вы создаете волну. Доброволец. За вами следят. Пока вы живы, внимание отвлечено от таких, как я.

Это был циничный, но честный расчет. Ванесса кивнула Мире.

– Давай ему воду.

Мира нехотя протянула свою бутылку. Кайл отдал свою, почти полную. Потом он углем, найденным на полу, начертил на листе ржавого железа грубую схему.

– Мы здесь, в руинах склада, – он ткнул в точку. – Центр арены – вот тут, Храм, откуда вещает Рейн. Там самые лакомые припасы, но и охрана серьезная. Тени базируются здесь, в старых вентиляционных шахтах под болотом. Их трое, что я знаю. Ими движет не голод. Им нравится процесс.

Он встал, отряхнув руки.

– Наше знакомство закончено. Удачи. И смотрите в оба.

Он растворился среди развалин так же бесшумно, как и появился.

– Странный тип, – пробормотала Мира, изучая карту. – Но информация, похоже, ценная.

Ночью, когда Ванесса стояла на вахте, она услышала шорох у их импровизированного склада с припасами. Негромкий, осторожный. Она замерла, прикрыв фонарик рукой. Кто-то рылся в их трофеях.

Она не стала кричать, предупреждая Миру. Вместо этого она взяла болт и метнула его в темноту, в сторону шороха.

Раздался сдавленный вскрик, звук падения, и потом – быстрые удаляющиеся шаги. Когда Мира проснулась и они с фонариком подошли к месту, они обнаружили, что пропала одна банка тушенки и половина бинта. Но на полу лежала капля крови.

– Паразиты, – спокойно сказала Мира. – Их всегда полно в начале. Выживут за чужой счет. Скоро их поубавится.

На следующий день они решили искать источник воды. По карте Кайла, недалеко был ручей, стекавший с искусственных холмов. Они двигались осторожно, от укрытия к укрытию. Арена жила своей жизнью: где-то вдалеке сработала ловушка с шипящим звуком, раздался хлопок, похожий на выстрел. Один раз они увидели дрон, бесшумно парящий в вышине, с красным горящим глазом-камеры.

Ручей нашли. Неширокая полоска чистой на вид воды, бегущая по камням. Возле него уже были люди. Двое участников, парень и девушка, стояли друг напротив друга, ожесточенно споря о чем-то. У обоих в руках были палки.

– Я первый пришел! – кричал парень, толстогубый, с безумным блеском в глазах.

– Но мне нужно больше! – парировала девушка, худая как щепка. – У меня рана!

Они не заметили Ванессу и Миру, скрытых в кустах неестественно яркой зелени.

– Иди к черту! – рявкнул парень и замахнулся палкой.

Драка была короткой, грязной и беспощадной. Девушка, ослабленная, проиграла. Парень ударил ее палкой по голове, она упала, и он нанес еще несколько ударов, пока та не затихла. Потом, тяжело дыша, он подошел к ручью, зачерпнул воду в свою бутылку, даже не взглянув на тело, и скрылся в зарослях.

Ванесса закусила губу до крови, чтобы не закричать. Мира схватила ее за руку, сжимая так, что кости хрустнули.

– Тише. Ничего не поделаешь. Он уже ушел.

Они подождали, пока убедятся, что вокруг никого, и подошли к ручью. Тело девушки лежало лицом вниз, темное пятно растекалось по камням. Мира быстро и эффективно обыскала карманы, нашла пустую бутылку и кусок какого-то корня.

– Бесполезно, – сказала она без эмоций. – Пошли.

Ванесса не могла отвести глаз от безжизненной руки, пальцы которой все еще сжимали ту самую палку. Это была смерть не от ловушки, не от игры системы. Это было убийство. Простое, бытовое, из-за глотка воды. Арена делала свое дело: стирала человеческое, обнажая звериное.

Вечером того же дня Мира сказала, что нужно проверить еще один тоннель, который, по ее мнению, мог вести к складу с медикаментами. Она ушла, взяв с собой фонарик и обещав вернуться через пару часов.

Часы тянулись мучительно. Ванесса сидела в их убежище, вслушиваясь в каждый звук. Страх одиночества сжимал ее горло тисками. Она думала о Кайле, о его предупреждении о Тенях, о том, как легко тот парень убил девушку.

Мира не вернулась. Ни через два часа, ни через четыре.

Когда начало светать, Ванесса нашла у входа в убежище, прижатый камнем, обрывок упаковки от бинта. На нем углем было нацарапано: «Прости. Но я выживу».

Предательство ударило не столько болью, сколько леденящим холодом. Они не были подругами. Это был договор. И Мира его нарушила, забрав с собой фонарик и, вероятно, припасы, которые смогла унести. Она выбрала шанс на спасение в одиночку.

Ванесса осталась одна. С картой, нацарапанной на ржавом железе, с полупустой бутылкой воды и с гнетущим пониманием: доверять нельзя никому. Сорок восемь часов перемирия истекли. Теперь каждый был сам за себя.

Она свернула карту, спрятала ее за пазуху, взяла в руки ржавую металлическую трубу, которую притащила Мира, и вышла из укрытия. Первые лучи искусственного солнца пробивались сквозь купол, окрашивая руины в болезненно-оранжевый цвет.

Она была одна. Но она была жива. И у нее все еще была причина.

– Я выживу, – прошептала она в тишину утра. На этот раз это звучало не как надежда, а как обет. Как единственная правда, оставшаяся в этом мире.

Она сделала шаг вперед, в новый день Игр.

Глава 6. Воспоминания о доме

Одиночество на арене было иным. Оно не было тишиной – арена никогда не молчала по-настоящему. Оно было ощущением пустоты за спиной, где раньше находился другой человек, пусть и временный союзник. Каждый шорох заставлял оборачиваться, каждый отдаленный звук анализировать на предмет угрозы. Усталость накапливалась не только в мышцах, но и в мозгу, постоянно находящемся в режиме тревоги.

И именно в такие моменты, когда сознание, измотанное страхом, на мгновение теряло бдительность, прошлое прорывалось наружу. Непрошеными, яркими, болезненными вспышками.

Мама в огороде. Не на арене, а в крошечном палисаднике перед их домом в Секторе 9. Солнце было настоящим, теплым, ласковым. Мама, в стареньком платье в цветочек, наклонилась над грядкой с лавандой. Ее руки, шершавые от работы, бережно расправляли стебли. Пахло землей, травой и чем-то сладким – она, кажется, пекла пирог из суррогатной муки и последних яблок. «Ванесса, подержи-ка лейку!» – ее голос был усталым, но спокойным. Таким безопасным. Ванесса подходила, и мама нежно смахивала прядь волос с ее лба, оставляя на коже запах земли и лаванды. Это был запах дома. Запах, которого больше нет.

День рождения Лены. Пятнадцать лет. Никаких подарков, конечно. Но Ванесса умудрилась выменять на свои прошлогодние ботинки кусок настоящего сахара и щепотку какао-порошка. Она пекла «торт» – пресную лепешку, смазанную сладкой пастой. Лена сидела за столом, ее глаза сияли, как в детстве. «Вкусно! Лучше всяких синтетических деликатесов!» – врала она, зажмуриваясь от сладости. Они смеялись, крошки падали на грубую скатерть. Отец молча смотрел на них, и в уголках его глаз таилась какая-то тень, но тогда Ванесса не придала этому значения. Она видела только смеющуюся сестру. Свою Лену. Ту, которую нужно было спасти.

Последний урок в школе. Учитель истории, старый Артем, с проседью в бороде и горящими глазами. Он отошел от утвержденной программы. Закрыл дверь, прислушался. Потом достал из-под стола потрепанную книгу. «Сегодня, – сказал он тихо, – мы поговорим о свободе. Не о той, что нам обещают в трансляциях. О настоящей. О той, что внутри». И он начал читать стихи. Запрещенные стихи о выборе, о достоинстве, о праве сказать «нет». Ванесса ловила каждое слово, чувствуя, как в груди разгорается странный, тревожный огонек. Потом дверь с грохотом распахнулась, вошли двое Стражей. Учителя увели. Больше его никто не видел. Но слова, как семена, упали в почву ее памяти. «Свобода – это ответственность. Страшная, тяжелая. Но без нее мы – скот».

Отец и его пистолет. Она застала его поздно вечером в сарае. Он не пил, как иногда, чтобы забыться. Он сидел на ящике и чистил старый, промасленный пистолет. Не стражевский стандарт, а что-то древнее, с деревянной рукоятью. Увидев ее в дверях, он не испугался, не стал прятать. Он просто посмотрел на нее своим тяжелым, усталым взглядом. «Это была твоей деда, – хрипло сказал он. – Он верил, что когда-нибудь он понадобится. Чтобы защитить семью». Он положил пистолет в тайник под половицей. «Никому. Ни слова». Через неделю отца забрали. Обыск был коротким, но пистолет не нашли. Стражи что-то знали, но доказательств не было. Ванесса так и не узнала, за что именно его забрали. За пистолет? За разговоры? За тот самый взгляд, полный немого протеста? Мама сказала, что он «нарушил режим тишины». Что бы это ни значило.