Радик Яхин – Для себя (страница 1)
Радик Яхин
Для себя
Глава 1. Человек, которого не было
Игорь проснулся за три минуты до будильника. Он всегда просыпался за три минуты до будильника. Это не было суперспособностью, которой он гордился. Это было похоже на дрессировку. Организм настолько привык не создавать никому неудобств, что даже сигнал будильника, который мог бы побеспокоить спящую рядом жену, стал для него лишним. Игорь аккуратно, стараясь не скрипеть пружинами матраса, приподнялся на локте. Света в спальне еще не было, только тонкая полоска уличного фонаря пробивалась сквозь щель в шторах, разрезая комнату на две неравные половины. На той половине, что ближе к окну, спала Света. Ее дыхание было ровным, спокойным. Игорь задержал дыхание, прислушиваясь. Не разбудил ли он ее? Нет. Все в порядке. Он снова был незаметен. Он был удобен.
Тридцать семь лет. Возраст, в котором мужчина либо начинает строить империю, либо смиряется с тем, что империя строится вокруг него, а ему отводится роль надежного, но незаметного винтика. Игорь был надежным винтиком. Он работал ведущим аналитиком в компании «СтройИнвестПроект», где его ценили за то, что он никогда не спорил, никогда не выходил за рамки и всегда делал работу за себя и за того парня, который в пятницу решил уйти пораньше. Его ценили. Но в этом слове «ценили» было что-то от отношения к хорошему, старому, но уже не модному дивану. Удобно. Надежно. Никто не мечтает о таком диване, но все знают, что на нем можно спать, когда гости приезжают.
На кухне Игорь действовал с хирургической точностью бесшумности. Чайник он наполнил водой еще с вечера, чтобы звук льющейся воды не резал утреннюю тишину. Чашку выбрал ту, у которой стенки толще — она меньше звенит при соприкосновении с блюдцем. Кофе он пил растворимый, хотя обожал зерновой. Но у зерновой кофеварки был двигатель, а двигатель шумел. Света чутко спала. Света вообще чутко спала последние два года. Или не спала, а просто лежала с открытыми глазами, делая вид, что спит, чтобы Игорь не начинал разговоров, которых он сам боялся больше, чем опоздания на работу. Разговоров о том, почему они перестали быть мужем и женой и превратились в двух соседей по комнате, где один сосед вечно старается не шуметь, а второй вечно делает вид, что ничего не происходит.
Он сидел за кухонным столом, глядя на стену. На стене висело брачное фото. Там был другой Игорь — с уверенным взглядом, с чуть нахальной улыбкой, с рукой, которая не боялась крепко обнимать жену за талию. Сейчас эта рука боялась даже случайно коснуться Светы во сне, чтобы не нарушить хрупкое перемирие, которое они заключили, даже не объявляя войны. Просто однажды они перестали ссориться. Игорь думал, что это мир. Теперь он знал — это капитуляция. Его капитуляция.
В ванной он побрился электрической бритвой, хотя она тупила кожу и оставляла раздражение. Станки он не использовал, потому что Света говорила, что от них остаются волоски в раковине. Ей не нравилось их выковыривать. Игорь перестал использовать станки три года назад. Он перестал делать много вещей три года назад. Он перестал громко смеяться за просмотром футбола, потому что это мешало Свете читать. Он перестал встречаться с друзьями по пятницам, потому что Свете не нравилось, что он возвращается «такой веселый», а она в это время одна. Он перестал ездить на рыбалку, потому что теща сказала, что это «мужлацкое занятие», и Света с ней согласилась. Он перестал быть собой. И теперь, глядя в зеркало на свое выбритое, бледное, безликое лицо, он с трудом вспоминал, кем он был на самом деле.
Одевался он в темно-синие рубашки. Всегда в темно-синие. Потому что однажды, пять лет назад, Света сказала, что этот цвет ему идет, и купила три одинаковые рубашки в подарок на двадцать третье февраля. Игорь носил их по очереди, как униформу. У него не было любимого цвета. Теперь у него был удобный цвет.
На выходе из квартиры он столкнулся с соседкой из сорок пятой, Галиной Ивановной. Она выносила мусор и, увидев Игоря, привычно запричитала:
— Игорёк, сынок, выручай! Опять этот пакет тяжелый, а мне по врачам сегодня, к кардиологу. Не мог бы ты вечерком забежать, лампочку на лестничной клетке вкрутить? А то участковый сказал, если не исправим, штраф выпишет. А я одна, куда мне…
Игорь вздохнул. Он опаздывал. Но он уже слышал свой голос, который вылетал из него помимо воли, автоматический, отлаженный годами дрессировки.
— Хорошо, Галина Ивановна. Вечером зайду.
— Спасибо, сынок! Золотой ты человек! — соседка улыбнулась и скрылась за дверью, оставив Игоря с пакетом мусора, который она ему, по сути, передала.
Золотой человек. Удобный человек. Человек, который скажет «да» на все, лишь бы не видеть чужого разочарования.
В лифте он посмотрел на свое отражение в зеркальной двери. Темно-синяя рубашка. Усталые глаза. Плечи, чуть ссутулившиеся под грузом чужих просьб. «Золотой человек», — повторил он про себя. И почувствовал, как где-то глубоко в груди заворочалось что-то темное, вязкое. Не гнев. Гнев он уже разучился чувствовать. Это было что-то другое. Усталость. Не физическая. Та, что въедается в кости, когда понимаешь, что за тридцать семь лет ты так ни разу и не сказал «нет». Не потому, что не хотел. А потому, что боялся. Боялся, что после «нет» от тебя отвернутся. Что перестанут считать хорошим. Что Света посмотрит с осуждением. Что начальник нахмурится. Что Галина Ивановна назовет не золотым человеком, а эгоистом. И этот страх был сильнее всех его желаний.
Он вышел из подъезда. Утро было серым, как его рубашка. Двор был заставлен машинами, и его старенький «Форд» стоял в самом дальнем углу, потому что вчера он приехал поздно, а удобное место у подъезда было занято соседом с «Тойотой», у которого трое детей и который, как он сам объявил на собрании жильцов, имеет приоритет. Игорь не спорил. У него не было детей. Значит, и прав на удобное место у него не было. Все логично. Все справедливо. Все удобно.
Он сел в машину, завел двигатель и включил приемник. Там, как всегда, кто-то кому-то что-то доказывал. Кричали о правах, о границах, о том, что нельзя позволять другим собой пользоваться. Игорь выключил радио. Эти голоса раздражали его своей уверенностью. Они, наверное, никогда не боялись. Они, наверное, с детства знали, как говорить «нет». А его научили быть хорошим. Мама говорила: «Игорёк, не жадничай, дай мальчику игрушку». Учительница говорила: «Игорь, уступи девочке место, ты же мужчина». Первая девушка говорила: «Если ты меня любишь, ты сделаешь так, как я хочу». И он делал. Всегда делал. И так привык, что уже не понимал, где заканчиваются чужие желания и начинаются его собственные.
По дороге на работу он заехал в цветочный киоск. Каждую среду он покупал цветы для Светы. Он не помнил, почему среда. Кажется, когда-то она сказала, что середина недели — самое депрессивное время, и цветы могли бы ее подбодрить. Он покупал цветы уже четыре года. Каждую среду, без пропусков. Она говорила «спасибо» и ставила их в вазу. Иногда они стояли две недели, пока не начинали гнить. Игорь их выбрасывал, и Света не замечала. Или замечала, но ничего не говорила. Цветы стали ритуалом, лишенным смысла, но Игорь продолжал его исполнять, потому что если он перестанет, она спросит: «Почему?» А объяснять «почему» он не умел. Он умел только делать.
На этот раз он купил букет из пяти белых роз. Продавщица, молодая девушка с ярко-красными волосами и пирсингом в брови, посмотрела на него с сочувствием.
— Опять розы?
— Да, — сказал Игорь.
— Может, герберы? Или альстромерии? Жена обрадуется разнообразию.
Игорь замялся. Герберы были яркими. Света любила яркое? Он не знал. Он знал, что она не любит, когда он забывает про цветы. Но любит ли она розы? Он покупал их так долго, что уже не помнил, с чего начал.
— Розы, — повторил он, протягивая купюру. — Белые.
Девушка пожала плечами и завернула букет. Игорь вышел из киоска с чувством легкой неловкости. Ему показалось, что продавщица его осудила. За то, что он такой предсказуемый, такой… удобный. Даже для нее, которая видит его раз в неделю, он был просто «мужик с розами», который боится экспериментировать.
В офисе он зашел в кабинет первым. Всегда первым. Чтобы успеть включить компьютер, проверить почту, разобрать вчерашние отчеты и приготовить сводку для шефа, Петра Алексеевича, к его приходу. Петр Алексеевич не просил его об этом. Но однажды, два года назад, Игорь заметил, что шеф нервничает по утрам, пока не получит общую картину по проектам. И Игорь стал готовить сводку. Каждый день. Теперь Петр Алексеевич, входя в кабинет, первым делом смотрел на Игоря и говорил: «Ну, что у нас?» И Игорь докладывал. Он стал незаменимым. Но он также стал невидимым. Потому что, когда готовишь сводку для начальника, ты не участвуешь в обсуждениях, не ездишь на объекты, не выступаешь на планерках. Ты сидишь за своим столом и обрабатываешь чужие достижения в удобоваримый формат.
Сегодняшнее утро не предвещало ничего необычного. Игорь разобрал почту, разложил документы, поставил кофе в кофеварку (только для шефа, себе он наливал из той же растворимой банки, что и дома) и уже хотел сесть за свой отчет, когда в кабинет ворвался Коля Сомов. Коля был молодым, амбициозным, громким. Он носил яркие галстуки, говорил на повышенных тонах и всегда знал, как сделать лучше, даже если его не спрашивали. Он был полной противоположностью Игоря.