Радик Яхин – Алая печать (страница 4)

– Гордячка, – прошипела вдова Патнэм, стоявшая рядом. – Даже сейчас не смиряется. Указывает. Приказывает. Горить ей в аду, в самом пекле.

– Она права, – тихо сказала молодая Эбигейл, но так, чтобы никто не услышал. – Ребёнок голоден. Какая мать стерпит?

Вдова Патнэм резко обернулась, но Эбигейл уже смешалась с толпой, растворилась, как тень, оставив после себя только лёгкое облачко пара от дыхания.

Три часа у столба прошли как в тумане. Кристи не помнила, о чём думала, что чувствовала, были ли слёзы. Помнила только, что когда стражники отомкнули браслеты и помогли сойти с платформы, ноги не держали, и пришлось опереться на чьё-то плечо – кажется, того же молодого парня, который краснел каждый раз, когда смотрел на неё.

Он довёл её до дома, молча, не поднимая глаз. У двери остановился, хотел что-то сказать, но не решился. Только сунул в руки узелок с едой – хлеб, кусок сыра, яблоко – и убежал, как от чумы.

Ночь опустилась на посёлок быстро, как всегда осенью. Кристи сидела на лавке, завернувшись в одеяло, и смотрела на тлеющие угли в очаге – кто-то (тот же парень? Марта? тётушка Мэгги?) принёс дров и развёл огонь, пока она была у столба. Маленький жест милосердия, за который можно было поплатиться, если бы узнали.

Мысли текли медленно, как патока, и каждая была горькой на вкус.

Она думала о Дугласе. Где он сейчас? Что делает? Молится в своей церкви, готовит воскресную проповедь? Или стоит у окна и смотрит в темноту, думая о ней? Или спит спокойно, уверенный, что его тайна умрёт вместе с её молчанием?

Она думала о ребёнке. Маленький, тёплый, с её глазами и, кажется, с ямочкой на подбородке, как у Дугласа. Он спал сейчас в чужом доме, на чужих руках, пил чужое молоко. Узнает ли он её, когда вырастет? Будет ли знать, что его настоящая мать – не Марта Грей, а женщина с алой буквой, которую дети дразнят и от которой взрослые отворачиваются?

Она думала о грехе. О том самом грехе, за который её осудили. Было ли это грехом? В церкви учили, что плотская любовь вне брака – мерзость перед Богом. Но Бог дал им эту любовь. Бог соединил их сердца. Бог позволил им встретиться в тот день, когда она пришла в церковь, усталая и печальная после смерти отца, а он говорил проповедь о милосердии, и слова его падали на душу, как дождь на иссохшую землю.

– Господи, – шептала она в темноту, глядя на угли. – Я не понимаю Твоих законов. Я не понимаю, почему любовь – это грех, а ненависть, которую я видела сегодня на площади, – это добродетель. Я не понимаю, почему Ты позволяешь им судить меня, когда они сами… когда он сам…

Она осеклась. Нет. Она не выдаст его даже в молитве. Даже Богу. Потому что если Бог не видит сам – значит, Ему не нужны её слова.

Где-то в лесу завыл волк. Звук был тоскливый, долгий, и Кристи вдруг почувствовала странное родство с этим зверем. Он тоже был изгоем. Он тоже жил на краю, во тьме, в холоде. Он тоже выл от боли, которую никто не мог унять.

Она встала, подошла к двери, приоткрыла её. Ночной воздух ворвался внутрь, пахнущий прелыми листьями, морозцем и свободой. Где-то там, за лесом, за горами, были другие земли, другие люди, другая жизнь. Где не было позорных столбов и алых букв. Где можно было любить и не прятаться.

Но как туда добраться? С ребёнком на руках, без денег, без защиты, без мужа? Женщина одна в лесу – это добыча для зверей, для индейцев, для своих же, если они её встретят. Смерть.

Она закрыла дверь, вернулась к очагу. Угли почти погасли, и в доме становилось холодно. Кристи подбросила последнее полено, села на пол, прижавшись спиной к тёплым камням очага, и закрыла глаза.

Завтра будет новый день. И послезавтра. И ещё много дней, и все они будут похожи друг на друга, как капли дождя в осеннем ливне. Она будет носить эту букву, будет терпеть взгляды, будет молчать. А потом, может быть, что-то изменится. Или не изменится. Или она умрёт, и тогда всё кончится само собой.

– Я не сдамся, – сказала она вслух, и слова прозвучали в пустоте твёрдо, как клятва. – Я не сдамся. Я выживу. Я выращу своё дитя. Я дождусь его. Или он придёт ко мне, или я уйду к нему. Но мы будем вместе.

Она не знала, сколько просидела так, глядя на огонь и не видя его. Может быть, час. Может быть, два. За окном давно стало черно, и даже волки затихли, устав выть.

Стук в дверь был таким тихим, что сначала она подумала – показалось. Но стук повторился, и тогда Кристи встала, подошла к двери, прислушалась.

– Кто? – спросила она шёпотом.

Ответа не было, но она вдруг поняла. Сердце забилось где-то в горле, руки задрожали. Она отодвинула засов, и дверь приоткрылась, впуская холодный воздух и тень, которая скользнула внутрь быстрее, чем можно было разглядеть.

Дуглас.

Он стоял перед ней в тёмном плаще, с капюшоном, надвинутым на глаза, и молчал. Потом поднял руки, откинул капюшон, и она увидела его лицо – бледное, измученное, с красными от бессонницы глазами.

– Кристи, – выдохнул он, и в этом одном слове было столько всего, что она чуть не упала. – Прости меня. Прости.

Она не ответила. Стояла и смотрела на него, и в голове было пусто, только сердце колотилось, как бешеное, готовое выскочить из груди.

Он шагнул к ней, протянул руки, но она отшатнулась.

– Зачем ты пришёл? – спросила она, и голос её был холоден, как ночной воздух за дверью. – Чтобы посмотреть на своё творение? На алую букву? Нравится?

Он опустил руки, будто его ударили. В глазах его мелькнула такая боль, что Кристи на миг стало жаль его. Но только на миг.

– Я пришёл потому, что не мог не прийти, – сказал он тихо. – Я не спал эти дни. Я не ел. Я сходил с ума, глядя, как тебя уводят. Я стоял в зале, слышал каждое слово. Я видел, как ты молчишь. И я… я понял, что я трус. Самый последний трус на этой земле.

– Ты понял, – эхом повторила Кристи. – Понял. А дальше? Что дальше, Дуглас? Ты выйдешь завтра на площадь и скажешь им: это я? Ты встанешь рядом со мной у столба? Ты возьмёшь на руки своего ребёнка?

Он молчал. Молчание было ответом.

– Нет, – сказала Кристи. – Не выйдешь. Не встанешь. Не возьмёшь. Потому что ты – священник. Потому что твоя паства сожрёт тебя живьём, если узнает. Потому что ты боишься Бога больше, чем любишь меня.

– Я не боюсь Бога, – возразил он, и в голосе его впервые прозвучала сила. – Я боюсь, что моё падение убьёт веру в этих людях. Они смотрят на меня, Кристи. Они молятся моими словами. Они каются передо мной. Если я паду – они подумают, что всё было ложью. Вся их вера, вся их надежда на спасение. И многие из них не выдержат этого. Они озлобятся. Они ожесточатся. Они потеряют последнее, что у них есть.

– А я? – спросила Кристи. – Я не потеряла? У меня было всё, и я потеряла. Дом, семью, ребёнка, имя. У меня осталась только буква. Алая буква на груди. И ты пришёл смотреть на неё?

Дуглас шагнул к ней, схватил за плечи, прижал к себе. Она чувствовала, как он дрожит, как часто бьётся его сердце, как пахнет от него дымом и потом – он шёл через лес, рискуя жизнью, чтобы увидеть её.

– Я люблю тебя, – прошептал он ей в волосы. – Я люблю тебя больше жизни, больше веры, больше Бога. И если бы я мог – я бы всё отдал, чтобы быть с тобой. Но я не могу. Не сейчас. Не так. Дай мне время. Дай мне найти выход.

– Выход, – горько усмехнулась Кристи, но не отстранилась. – Какой выход? Убить всех, кто видел мою букву? Сбежать в леса и жить там, как звери, вечно прячась? Ты же не выживешь в лесу, Дуглас. Ты проповедник, а не охотник.

– Я научусь, – сказал он. – Ради тебя научусь всему.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. В полумраке очага они казались чёрными, бездонными, полными той самой тоски, которую она чувствовала сама.

– Поклянись, – сказала она. – Поклянись мне чем-то, что не сможешь нарушить. Поклянись, что придёшь за мной. Что не оставишь меня здесь одну с этой буквой. Что мы будем вместе, когда всё кончится.

Он опустился на колени прямо на холодный земляной пол, взял её руки в свои, прижался губами к её ладоням.

– Клянусь жизнью, – сказал он тихо, но твёрдо. – Клянусь душой. Клянусь нашей любовью и нашим ребёнком. Я приду за тобой. Я не оставлю тебя. Мы будем вместе. Если не на этой земле, то на той, где нет судей и алых букв.

Кристи смотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, тронутые сединой у висков, на худые плечи, и чувствовала, как тает лёд в груди, как возвращается тепло, как оживает надежда.

– Встань, – сказала она. – Не надо стоять на коленях. Я не Бог, чтобы передо мной падать ниц.

Он поднялся, и они стояли друг напротив друга, разделённые всего одним шагом, но чувствуя, что между ними – целая пропасть. Пропасть лжи, страха, обстоятельств, которую не перейти, даже если очень захотеть.

– Уходи, – сказала Кристи. – Скоро рассвет. Тебя увидят.

– Я приду снова, – пообещал он. – Как только смогу.

– Приходи, – кивнула она. – Я буду ждать.

Он шагнул к двери, но на пороге обернулся.

– Как назовём его? – спросил он. – Нашего сына?

Кристи впервые за долгие дни улыбнулась.

– Надежда, – сказала она. – Если это будет девочка – Надежда. Если мальчик – тоже Надежда. Потому что она – всё, что у нас осталось.

Дверь закрылась. Шаги затихли. Кристи осталась одна, но теперь в доме было теплее, чем час назад. Огонь в очаге почти погас, но в груди горел другой огонь, который не мог погасить никакой ветер.