Радик Яхин – Алая печать (страница 5)

Два года назад, весной, Кристи Лопас впервые увидела нового священника.

Отец её умер за месяц до этого, в марте, когда снег уже начал таять, но земля была ещё твёрдой, как камень. Хоронили его наспех, потому что ждать нельзя было – тело начало портиться, а ледника в посёлке не было. Кристи стояла у могилы и смотрела, как гроб опускают в мёрзлую землю, и не плакала. Слёзы кончились за те долгие три недели, что отец угасал, сгорая от внутреннего жара, который никакие травы не могли сбить.

Мать умерла, когда Кристи была ещё ребёнком. Отец остался один, вырастил её, как умел, – строго, но справедливо, с молитвой и работой. Она была ему и дочерью, и хозяйкой, и утешением в старости. Когда его не стало, Кристи осталась совсем одна в маленьком доме на краю посёлка.

В первое воскресенье после похорон она пришла в церковь. Надо было идти – так требовал обычай, так требовала община, так требовал Бог, которому она молилась каждый день, прося сил пережить эту потерю.

Церковь была полна, как всегда по воскресеньям. Пахло ладаном, воском и сырой одеждой – весна в этом году выдалась дождливая. Люди стояли плотно, плечом к плечу, и Кристи притулилась сзади, у самой двери, чтобы не привлекать внимания и чтобы в случае чего можно было выскользнуть незаметно.

На кафедру поднялся новый священник. Кристи слышала о нём – Дуглас Рейн, молодой, из Бостона, присланный вместо старого пастора, который уехал в Англию по семейным делам. Говорили, что он учёный, что знает греческий и латынь, что пишет проповеди сам, а не читает по книгам. Говорили по-разному, но Кристи не слушала сплетни – ей было не до того.

И вот он поднялся на кафедру, и она увидела его лицо.

Ему было тогда тридцать два. Высокий, худой, с бледным лицом и светлыми волосами, зачёсанными назад. Глаза у него были серые, почти прозрачные, как вода в горном ручье, и когда он смотрел на прихожан, казалось, что он видит каждого насквозь.

Он открыл Библию, но не стал читать. Вместо этого посмотрел прямо на неё – Кристи могла бы поклясться, что именно на неё, хотя стояла она в самом дальнем углу, – и заговорил.

– Сегодня я хочу поговорить о милосердии, – сказал он, и голос его был негромким, но каким-то образом заполнял всё пространство церкви, проникал в каждую душу. – О том милосердии, которое Бог являет нам каждый день, и о том, которое мы должны являть друг другу. Ибо сказано: «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут». Не сказано: «Блаженны праведные». Не сказано: «Блаженны непогрешимые». Сказано: «Милостивые».

Кристи слушала, и каждое слово падало в неё, как семя в благодатную почву. Она думала об отце, о его долгой болезни, о том, как она ухаживала за ним, как боялась, что делает что-то не так, как молилась о его выздоровлении и как Бог не услышал. И вдруг поняла: Бог услышал. Просто ответил не так, как она ждала. Ответил смертью, но смерть эта была милосердной – отец больше не мучился, не кричал по ночам от боли, не просил воды, которую уже не мог глотать.

Слёзы, которых не было на похоронах, хлынули сами собой. Она плакала тихо, беззвучно, уткнувшись лицо в рукав, и никто не видел, кроме него. Священник, говорящий о милосердии, смотрел на неё с кафедры, и в глазах его было что-то такое, от чего сердце её забилось быстрее.

После службы она хотела уйти незаметно, но он стоял у выхода и каждому подавал руку, каждому говорил несколько слов. Когда очередь дошла до неё, он задержал её ладонь в своей чуть дольше, чем следовало.

– Ты – дочь Томаса Лопаса, – сказал он не спрашивая, а утверждая. – Я слышал о твоей потере. Мои соболезнования.

– Спасибо, – прошептала Кристи, не поднимая глаз.

– Ты плакала во время проповеди, – продолжил он. – Я надеюсь, это были слёзы утешения, а не боли.

Она подняла глаза и встретила его взгляд. Серые глаза смотрели серьёзно, без той снисходительности, с какой обычно смотрят на плачущих женщин.

– И те, и другие, – ответила она честно. – Но утешения больше. Спасибо вам за эти слова. Они… они нужны были мне.

– Бог всегда даёт нам то, что нужно, – сказал он. – Иногда мы просто не сразу это понимаем.

Он отпустил её руку, и Кристи вышла на улицу, в серый весенний день, и долго стояла, вдыхая влажный воздух и чувствуя, как внутри неё что-то меняется. Что-то важное. Что-то, чему она не могла найти названия.

Потом, через много месяцев, она поймёт: это была встреча. Встреча двух душ, которые искали друг друга в темноте и наконец нашли.

После той первой встречи прошло несколько недель. Кристи приходила в церковь каждое воскресенье, и каждое воскресенье ловила на себе взгляд священника. Он никогда не задерживался на ней дольше, чем на других, но она чувствовала: он видит её, помнит о ней, ждёт.

Однажды, в четверг, когда она собирала травы на опушке леса, он появился из-за деревьев – без предупреждения, без объяснений, просто вышел на тропинку и остановился в двух шагах.

– Я искал тебя, – сказал он просто, будто это было самым естественным делом в мире.

– Зачем? – спросила она, и сердце её забилось где-то в горле.

– Чтобы поговорить. Не в церкви, не при людях. Просто поговорить.

Они сели на поваленное дерево, и он рассказал ей о себе. О Бостоне, где он вырос, о родителях, которые умерли от лихорадки, когда ему было двенадцать, о годах учения, о сомнениях в вере, которые мучили его по ночам, о том, как он решил стать священником, потому что это был единственный способ оставаться честным с самим собой.

– Я думал, что, став служителем Бога, я найду ответы, – говорил он, глядя куда-то в лес. – Но ответов нет. Есть только вопросы. И вера, которая держит тебя над пропастью.

– А если вера не держит? – спросила Кристи.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

– Тогда падаешь. И летишь. И надеешься, что внизу окажется кто-то, кто поймает.

Это был первый раз, когда она подумала о нём не как о священнике, а как о мужчине. Как о человеке, которому тоже больно, тоже страшно, тоже одиноко.

После этого они стали встречаться регулярно. Всегда в лесу, всегда тайно, всегда на короткое время – час, два, не больше. Он рассказывал ей о книгах, которые читал, о мыслях, которые его мучили, о сомнениях, которые не давали спать. Она рассказывала ему о травах, о лесных зверях, о том, как жила с отцом, о своей тоске по матери, которой почти не помнила.

Лето было тёплым, долгим, щедрым на солнечные дни и звёздные ночи. Они встречались на закате, когда тени становятся длинными, и расходились в темноте, когда первые совы начинали свою охоту. Никто не видел, никто не знал, никто не догадывался – им казалось, что их тайна защищена самим Богом, который понимает любовь лучше, чем люди.

Первый поцелуй случился в июле, в самый разгар сенокоса. Воздух пах скошенной травой, мёдом и чем-то ещё, сладким и тревожным одновременно. Они стояли на поляне, окружённой высокими соснами, и смотрели, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в алый цвет.

– Кристи, – сказал он, и голос его дрогнул. – Я не должен этого говорить. Я не имею права. Но я люблю тебя. Я люблю тебя так, как не должен любить ни один священник.

Она повернулась к нему, и в глазах её отражался закат.

– А я люблю тебя, – ответила она просто. – И мне всё равно, должен ты или нет.

Он поцеловал её, и этот поцелуй был слаще любого греха, о котором она когда-либо слышала в проповедях.

Осенью, когда листья пожелтели и ночи стали холодными, она поняла, что ждёт ребёнка.

Кристи ждала его на обычном месте, у старого дуба, где они встречались каждый раз, но он не пришёл ни в тот день, ни на следующий. На третий день она пошла в церковь, хотя это было опасно, хотя её могли заметить, хотя внутри у неё всё дрожало от страха и надежды.

Он стоял у алтаря, один, без прихожан, и смотрел на распятие. Услышав шаги, обернулся, и она увидела его лицо – осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами.

– Ты знаешь, – сказала она, и это был не вопрос.

– Да, – ответил он. – Ты сама сказала в прошлый раз. Я думал. Я молился. Я просил Бога указать мне путь.

– И что он указал?

Он молчал долго, очень долго. Потом подошёл к ней, взял за руки.

– Я не знаю, Кристи. Я не знаю, что делать. Моя вера говорит одно, моё сердце – другое. Я разрываюсь между ними, и эта боль сильнее любой, что я испытывал в жизни.

– Ты боишься, – сказала она. – Ты боишься потерять всё. Своё место, свою паству, свой сан.

– Да, – признался он. – Боюсь. Но больше всего я боюсь потерять тебя. И при этом я боюсь, что, выбрав тебя, я потеряю себя. Потому что я – священник. Это не работа, Кристи. Это то, что я есть. Если я перестану быть священником, кто я тогда? Просто человек, который любит женщину. А этого мало.

– Мало? – переспросила она, и в голосе её зазвенела обида. – Мало – любить? Мало – быть отцом своего ребёнка? Что же тогда много? Спасать души, которые к тебе приходят? Учить их, как жить, когда сам не умеешь?

Он закрыл глаза, и по щеке его скатилась слеза – первая слеза, которую она видела у него.

– Я не знаю, – прошептал он. – Я ничего не знаю. Я только знаю, что люблю тебя. И что эта любовь – единственное, что у меня осталось настоящего.

Она обняла его, прижалась к груди, чувствуя, как бьётся его сердце.

– Тогда будь со мной, – сказала она. – Не надо ничего решать сейчас. Просто будь со мной. Мы что-нибудь придумаем.