Рада Теплинская – Душа на замену (страница 62)

А ночи… Ах, эти ночи принадлежали только нам. Они были общими, несомненно, жаркими, страстными и невероятно счастливыми. В мягком сиянии волшебного света или в глубокой тени старинного поместья наши три души сплетались, находя утешение, экстаз и нерушимую связь, которая крепла с каждым общим вздохом, каждым шёпотом, каждым обжигающим прикосновением.

Прошло чуть больше десяти дней с момента завершения ритуала и меньше полугода с моего прибытия, когда на нашем пороге появился не кто иной, как Льер Виллем в сопровождении своего сына Мердока. Они прибыли с такой нежеланной поспешностью, что можно было подумать, будто они даже не потрудились стряхнуть пыль со своих плащей, эти «любимые» родственники.

К счастью, Льер Айрелл, похоже, обладал сверхъестественной способностью предвидеть будущее — хотя почему «похоже», если он действительно находился в поместье и, вероятно, узнал об их скором прибытии в тот момент, когда их карета въехала на территорию. Я знала, что у него обширная сеть информаторов. В любом случае нас, мою новую семью, пригласили в гостиную, где нас уже ждали «любящие» родственники. Я заметила, что на лице льера Виллема и Мердока отражались такие приторные улыбки, что я всерьёз опасалась, как бы у них прямо здесь и сейчас не развился диабет. Это было приторно, искусственно и вызывало отвращение, резко контрастируя с искренним презрением, которое, как я знала, скрывалось за его безупречным фасадом.

— Моя дорогая дочь, — проворковал он с притворной нежностью в голосе, — как же мы по тебе скучали! Давай соберём твои вещи, сегодня мы едем домой.

Эти слова обрушились на меня, как физический удар, и я едва не задохнулась от неожиданности. Но настоящий ужас охватил меня мгновением позже, когда Мердок с гротескной улыбкой на лице бросился ко мне, раскинув руки, и воскликнул: «Нори, любовь моя!» Я была совершенно потрясена. Воздух вокруг меня сгустился от невысказанной угрозы, и по обе стороны от меня из груди Блейна и Емриса вырвалось низкое синхронное рычание. Звук был таким первобытным, таким единым в своей защитной ярости, что даже я невольно вздрогнула и втянула голову в плечи. Однако Мердок отреагировал гораздо сильнее: его лицо побледнело до пепельно-серого оттенка, и он отшатнулся, не успев даже коснуться моей одежды. И слава небесам за это. Вся эта мистификация была настолько откровенно фальшивой, настолько дилетантской в своей театральности, что не нужно было быть Станиславским, чтобы однозначно заявить: «Я в это не верю».

Льер Айрелл, мой свёкор, был, пожалуй, единственным, кто сохранял абсолютное ледяное спокойствие. Учитывая его богатый жизненный опыт и острый ум, он, вероятно, предвидел именно такой поворот событий. Затем Льера Виллема «пригласили» в кабинет для более приватного разговора. Нас, братьев и меня, тоже вызвали якобы для того, чтобы «обсудить ситуацию». Точнее, вызвали меня, но братья наотрез отказались отпускать меня одного. Блейн и Емрис встали по бокам от меня, их сильные руки обнимали меня за плечи, их присутствие было надёжной опорой, а тихие слова — успокаивающим бальзамом, пока они вели меня в кабинет. Тем временем лицо Мердока исказилось от горького негодования: с одной стороны, ему помешали обнять меня, а с другой — его оставили в столовой пить чай и есть выпечку, как забытого ребёнка.

В кабинете мы устроились на знакомом удобном диване, который стал для нас маленьким островком спокойствия в этой напряжённой атмосфере. Блейн сел рядом со мной, по-прежнему обнимая меня, и его присутствие успокаивало, в то время как Емрис молча встал у меня за спиной, словно бдительный страж. Льеру Виллему, напротив, предложили стул прямо напротив внушительного письменного стола хозяина дома, что было тонким, но явным указанием на его подчинённое положение в этом противостоянии.

А потом начался настоящий «концерт». Мой бывший опекун разразился пространным, эгоистичным монологом о том, как сильно он меня любил и как отчаянно скучал после моего отъезда. А потом, театрально вздохнув, он раскрыл «трагедию»: оказалось, что я была единственной настоящей любовью Мердока. Однако он был слишком застенчив и наивен, чтобы признаться в этой глубокой привязанности своему отцу, который, в свою очередь, ошибочно полагал, что чувства Миртана ко мне были просто братскими. О, бедные, страдающие души, которые теперь мучились из-за своего решения смиренно просить Лайера Радхила вернуть меня! Они, конечно же, были готовы возместить все расходы и выплатить любые штрафы или компенсации. Его взгляд, устремлённый на Айрелла, был таким «честным, таким предельно честным», что я снова едва не вскрикнула: «Я не верю в это!»

Мой свёкор отреагировал на это театральное представление с удивительным самообладанием. Он понимающе кивнул, изобразил притворное сочувствие к Мердоку и Льеру Виллему, но затем твёрдым и непоколебимым голосом отказал им в их просьбе. Он прямо заявил, что я спас жизнь его младшему сыну, для которого меня изначально купили, и что после такого важного поступка он просто не может с чистой совестью забрать меня у него.

Поняв, что его тщательно продуманная уловка полностью провалилась, Льер Виллем перестал притворяться. Его лицо исказилось, а самообладание улетучилось. Он явно был не в себе, и его отчаяние начало вырываться наружу.

— Я не собирался выносить сор из избы, — заявил он с едва сдерживаемой яростью в голосе, — но раз уж ты вынуждаешь меня… Недавно я узнал, что в тело моей подопечной Нори вселилась ведьма из другого мира. Она убила бедную девушку, а затем хитростью втерлась в доверие ко всем. Она явно околдовала вас всех, затуманила ваш рассудок и наложила проклятие на нашу семью, такое сильное, что мы с Мердоком чуть не умерли! Комнаты Мердока и мой кабинет пришлось полностью переделать из-за её тёмного влияния. Я чувствую глубокую вину перед вами за то, что продал вам такую… такую подопечную, и теперь я хочу забрать её обратно.

82

В тот момент меня захлестнула волна глубокого облегчения. Я была невероятно рада, что решила честно рассказать своей новой семье о происхождении моей души. Кто знает, как бы они отреагировали на такое обвинение? А так мой свёкор лишь кивнул моему бывшему опекуну с выражением явного притворного сочувствия, молча признавая, что он услышал нелепое заявление и понял его циничную подоплёку.

— Знаете, — голос льера Айрелла, ранее наполненный едва сдерживаемой яростью, теперь звучал поразительно спокойно, почти сочувственно, но с нотками стали, — я вас прекрасно понимаю.

Раньше его голос был подобен буре, низкому рыку едва сдерживаемой ярости, вибрирующему от возмущения гневу отца, защищающего свою семью. Но теперь, словно по щелчку выключателя, он обрёл пугающее, почти зловещее спокойствие. Первая часть фразы была произнесена с обманчивой мягкостью, с притворной добротой, которая должна была лишь усилить боль адресата. В его взгляде, хоть и прямом, не было ни капли тепла, лишь холодная, немигающая оценка хищника.

— Я прекрасно вас понимаю, Виллем, — повторил он, позволив словам повиснуть в воздухе. — Знать, что ты упустил из рук золотую драконицу, столь редкое и ценное существо, — это, безусловно, очень обидно. Чувство потери, обманутых надежд, возможно, даже унижения, должно быть, гложет тебя изнутри. Золотая драконица — существо несравненной редкости, драгоценность, не имеющая цены, источник невообразимой силы и престижа. Осознать, что такое сокровище ускользнуло из рук, что вы были так близки к тому, чтобы заполучить его, и в итоге увидели, как оно исчезает в руках другого… это, безусловно, невыносимо горько. Горькая обида обжигает вас до глубины души, превращая ваш потенциальный триумф в пепел. Чувство утраты, разбитых надежд, возможно, даже унижения — всё это, должно быть, кипит в вас, разъедая изнутри, как самая сильная кислота.

Наступила короткая пауза.

— Однако, — интонация стала более жёсткой, безоговорочной, — в этом нет ничьей вины, кроме вашей собственной. Ваши действия, ваши решения привели к такому исходу.

Мимолётное сочувствие внезапно испарилось, уступив место острому лезвию, рассекающему воздух. Слово «однако» прозвучало как выстрел. Тон Айрелла стал не просто твёрдым, а непреклонным, не допускающим возражений.

— И всё же, — продолжил он, и его голос стал тяжёлым, — в этом нет ничьей вины, кроме твоей собственной, Виллем. Ваши действия, каждое необдуманное слово, каждое неверное решение, каждое проявление пренебрежения — всё это шаг за шагом приводило вас к такому печальному исходу. Каждое ваше решение, каждое проявление пренебрежения, каждая упущенная возможность — всё это кропотливо сплетало ткань вашего собственного падения.

Лицо Виллемаа, и без того искажённое нарастающим гневом, ужасом и отчаянием, казалось, исказилось ещё сильнее. Казалось, что хуже уже быть не может, но на его челюстях заиграли желваки, глаза превратились в щёлочки, а виски потемнели от прилива крови. Он выглядел так, словно его внутренности скручивались в тугой узел.

Лицо Виллема, и без того представлявшее собой гротескную маску нарастающей ярости, ужаса и приближающегося отчаяния, казалось, исказилось ещё сильнее. Его черты, и без того искажённые, теперь, казалось, дрожали, словно пытаясь вырваться из черепа. Казалось, что хуже уже быть не может, что он достиг предела своего внутреннего издевательства, но это оказалось лишь прелюдией. Желваки на его челюстях вздулись и напряглись, глаза сузились до ядовитых щелочек, а виски пульсировали от прилива крови, потемневшей от гнева. Он выглядел так, словно его внутренности скручивались в тугой мучительный узел, сжигаемый заживо изнутри.