Рада Литарски – Она вернулась к своим Огням (страница 8)

Рамеш стоял в центре своей гостиной, чуть отодвинув кресло, чтобы освободить место. Он двигался легко, свободно, в отличие от Андерса.

– Расслабь плечи, Андерс, ты же не скала, – Рамеш сделал лёгкий выпад и мягко выбросил руку вперёд. – Сила идёт не из зажатых кулаков – она идёт от ног, через весь корпус. Смотри, переноси вес.

Андерс попытался повторить, тяжело топнув ногой и шумно выдохнув, отчего его удар выглядел ещё более неуклюжим.

– Опять зажался, – добродушно подправил его Рамеш. – Локоть ближе к телу, удар резче – раз и назад. Вот так. Попробуй ещё раз.

Андерс оставался грузным и неповоротливым, но в этом общении он как-то внутренне преображался. Я смотрела на них двоих и думала: раз такой человек, как Рамеш, дружит с ним столько лет, значит, в Андерсе точно есть то доброе и надёжное, что я так отчаянно пытаюсь в нём разглядеть.

Я не понимала тогда, что дружба – это часто просто привычка людей, а не свидетельство качества души и человеческой порядочности.

Эльза

Брак Андерса распался давным-давно, когда его дочь ещё была совсем крохой и едва научилась ходить. Его бывшая жена Эльза умерла от тяжёлой болезни через несколько лет после их развода.

– Она была напугана, – снисходительно рассказывал мне Андерс. – Пришла советоваться. Я сразу её предупредил: к врачам не ходи. Медицина – это зло, это химия, она убивает дух. Врачи сделают только хуже.

– А что она? – спросила я, приготовившись услышать, как Эльза сразу обратилась к врачам.

– Она согласилась со мной. Приходила ко на медитации каждый день. Я лечил её своими руками.

Он выразительно посмотрел на свои ладони, будто они действительно имели тепло целительской энергии.

Я не знала, как реагировать и просто слушала.

– А дальше что?

– Ты не представляешь, как она тут орала, – он недовольно поморщился, словно этот крик до сих пор стоял у него в ушах. – Пришла в один день, начала высказывать претензии. Кричала, что ей становится хуже, что я её обманываю. А потом так хлопнула дверью! Истеричка.

– Андерс, – осторожно спросила я, – сколько времени ты «лечил» её медитациями?

Он отвёл взгляд. Его лицо приняло выражение «святой забывчивости».

– Ну… – он неопределённо махнул рукой. – Несколько месяцев. Или около года.

Он сказал это так легко, будто речь шла о подгоревшей еде на плите, а не о времени, которое было жизненно необходимо его бывшей жене, чтобы выжить.

Я видела, что в нём шевелится что-то похожее на вину, но это была не та вина, которая ведёт к искуплению. Это было раздражение из-за того, что его идеальная картина «гуру» дала трещину. Похоже, он вовсе не раскаивался в том, что лишил её шанса на спасение.

Только потом я поняла, что он злился на то, что этот случай с Эльзой напоминает ему о его собственной человеческой ничтожности.

Она потеряла год. Драгоценный год, когда врачи могли всё исправить. Она могла бы сейчас ходить по этим улицам, смеяться, радоваться жизни, быть со своим ребёнком.

Даже спустя годы после их развода он продолжал удерживать над ней странную, мистическую власть. Почему она была так покорна? Он запретил ей обращаться к врачам, а она послушно приняла это.

Она заподозрила неладное слишком поздно.

Глава 4

ВЫБОР

Я часто вспоминала тех, кто приходили за мной. Они знали о том, что меня ждёт: такой себе «выбор без выбора». Сожалела ли я о том, что осталась? Нет. Мне хотелось знать, что будет дальше. Здесь, на Земле, где красивые сказки о родственных душах и высшем предназначении так легко разбиваются о самую примитивную, грязную жестокость.

Всё происходило за закрытыми дверями нашего дома. Мой взрослый брат, пока родителей не было, расхаживал голым, выставляя себя напоказ и демонстрируя мне абсолютно тупое бесстыдство. Это было очень противно, я уходила куда-то, чтобы этого не видеть. Иногда он делал мне массаж или сразу раздевал меня. Сексуализированное вторжение в границы ребёнка, который ещё не знал слов для обозначения зла. Как объяснить его действия взрослым, если само прикосновение к этой теме вызывает жгучий стыд? Стыд – это самый мощный кляп.

Один раз он попытался изнасиловать меня и я стала кричать. Он меня отпустил. Сказал, что позже он покажет мне «что-то». Я с тяжёлым сердцем ожидала, что ещё он там может мне «показать». Но больше он меня не трогал.

Я думаю, что если бы тогда кто-нибудь спросил меня об этом, я бы всё отрицала.

Я ничего не рассказала родителям. «Брат – это близкий человек. Родители его любят», – примерно так я рассуждала в свои девять лет. В этом возрасте у ребёнка ещё нет категорий «насилие» или «преступление». Есть только шок и ощущение, что происходит что-то грязное и неправильное. Когда зло исходит от того, кто «свой», мозг блокирует информацию, чтобы не сойти с ума. «Если я об этом не говорю, значит, этого не было» – решила я.

К тому же я видела, что мои родители были поглощены своими штормами, и постаралась сделать всё, чтобы не стать для них ещё одной проблемой. Сама того не понимая, я оберегала их покой ценой собственного детства, не желая, чтобы они несли на себе груз вины за то, что «не досмотрели» или «допустили это». Это было моё первое взрослое решение – спрятать свою рану глубоко внутрь, чтобы случайно не ранить тех, кого я любила.

Позже брат уехал в Европу по линии своего родного отца, осел в тихом, респектабельном городе и построил там ту самую жизнь, о которой всегда мечтал, изредка приезжая в Казахстан проведать маму и старых друзей. Мне приходилось общаться с ним и постоянно делать вид, что «всё в порядке».

То, что между нами происходит что-то «неладное», не оставалось без внимания окружающих, но по-настоящему это стало заметным только с годами.

«Ты опять с ним сцепилась?» – недовольно спрашивали родственники и друзья.

Я всегда этому поражалась.

«Пора бы уже стать умнее», – советовали они мне.

«Вам не кажется, что это странно, что в любом конфликте мне всегда говорят быть «умнее»? – недоумевала я. – Вообще-то это он старше меня на одиннадцать лет, а не наоборот».

«У тебя такой хороший брат!» – только и слышала я в ответ.

«Прекрасный сын, чудесный отец, верный друг и интеллектуал» – от всевозможных хвалебных од, которыми награждало моего брата всё наше окружение, создавался стойкий образ святого.

А что я?

По мнению этих же людей я была всего лишь «амбициозной, чрезмерно эмоциональной, испорченной любовью родителей эгоисткой с отвратительным характером, думающей только о своём комфорте».

Спорить с ними было бесполезно. В их глазах он всегда был идеальным, а я – «так себе человеком». В итоге мой брат вырос беспринципным, ленивым, законченным эгоистом, свято верящим в свою абсолютную правоту.

Постепенно я перестала делать вид, что хоть как-то рада нашему родству, но на это потребовалось много времени. Он понимал, что я не хочу общаться с ним, но вместо того, чтобы оставить меня в покое, он ехидно подкалывал меня тупыми шуточками, рассказывая всем подряд, какая я «избалованная дрянь с претензиями по жизни». Его рыло было по макушку в дерьме, но вместо того, чтобы заткнуться, он намеренно очернял и портил мою репутацию – не в открытую, а за моей спиной, – пока я молчала и прикрывала его преступление. Он пользовался моим стыдом, сделав меня «соучастником» в этой тайне.

Он не знал наверняка, но догадывался, что я всё помню. Я хранила это знание как заряженное оружие, и этого было достаточно, чтобы он затаился на какое-то время.

Со временем я стала говорить о том, что произошло, со своими близкими подругами. Это вышло случайно. Как-то раз мы просто сидели в кафе, пили пиво и неторопливо вели беседу. Под лёгким хмелем барьеры всегда становятся тоньше, и слово за словом я впервые решилась озвучить то, что носила в себе годами.

Пока я говорила, подруга слушала меня молча, но в какой-то момент по её щекам покатились слёзы – от этого внезапного, оглушающего сочувствия и шока, который всегда накрывает, когда узнаёшь такую правду о прошлом тех, кого искренне любишь.

– Знаешь, я долго молчала, – сказала я, глядя на заплаканное лицо подруги. – А сейчас поняла: я рассказываю тебе об этом опыте не для того, чтобы ты начала со мной возиться или как-то по-особенному беречь. Это просто факт моего прошлого, который я переросла. По крайней мере, мне хочется в это верить.

Подруга молча кивнула, а потом крепко меня обняла.

– Тебе не страшно, что это… ну, как-то изменит то, как люди видят тебя? – осторожно спросила она.

– Не знаю, но я не хочу этого «клейма насилия», – честно ответила я. – Не хочу, чтобы оно определило всю мою дальнейшую жизнь. Никакие травмы не имеют права диктовать мне дорогу. Я точно знаю, что имею право на счастье. Хотя, конечно, иногда прошлое всё равно тянет за рукав. Пытается вернуть в тот холодный угол, где я пряталась ребёнком.

– И как ты с этим справляешься, когда оно тянет? Работа со специалистами?

– Да, постепенная, – вспоминала я, как только начинался этот мой путь к исцелению. – И наша с тобой честная дружба, способность просто не врать себе и миру – это делает своё дело. Я до сих пор верю людям, верю их историям. Но сейчас мне важнее другое. Мне хочется понять, где проходит грань.

– Какая грань? – подруга сидела рядом и крепко держала меня за руку.

– Невидимая грань между настоящим и… нет, не враньём или фантазиями, – я пыталась объяснить то, о чём я часто думала. – Между чистой правдой фактов и правдой травмы. Потому что травма – это ведь не искажение реальности. Часто – это её обострение. Иногда правда и травма сплетаются в такой тесный узел, что их уже невозможно разделить.