Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 8)

Он не помнил, когда уснул. Сознание вернулось резко, с чувством, будто он падает. Сердце колотилось. Первым делом взгляд метнулся в сторону стола – к тёмному, немому рюкзаку, невероятно тяжёлому своим присутствием. Горло пересохло. Роберт спустился вниз, в туалет, движимый простой животной нуждой и пытаясь отогнать навязчивые образы.

Именно тогда он услышал голос – металлический, бездушный голос диктора городского радио, доносившийся с кухни.

«…продолжаем расследование инцидента в центральном районе. Напомним, прошлой ночью после выпускных торжеств в кафе «У Глории» было совершено жестокое нападение. Пострадавший, восемнадцатилетний местный житель, с проникающим ножевым ранением живота был доставлен в больницу Святого Варфоломея. Его состояние врачи оценивают как крайне тяжёлое, коматозное. Личность нападавшего или нападавших неизвестна. Полиция просит отозваться возможных свидетелей…»

Воздух на кухне сгустился. Роберт замер в дверном проёме, не в силах пошевельнуться. Сквозь арочный проход он видел спину отца, сгорбленную над чашкой кофе, и профиль матери, застывший в немом ужасе.

– Леброн, ты слышал? – голос Лоры был сдавленным, почти шёпотом, но каждый звук резал слух, как стекло. – Это же сын Томаса Грейвса… Тревор. Его пырнули. Врачи говорят, шансы… шансы невелики. Он может не очнуться.

Она сделала паузу, и её следующий шёпот прозвучал ещё тише.

– Вчера звонила миссис Грейвс. Спрашивала, не знает ли Роберт, что произошло. Сказала, что сын в тяжёлом состоянии… Я сказала, что, конечно, Роберт ничего не знает. Он бы всё нам рассказал.

Отец, Леброн, что-то пробормотал в ответ – неразборчивое, усталое:

– Молодёжь… пьянка… сами разберутся…

Но в его тоне не было убеждённости, лишь привычная покорность перед любым горем, пришедшим извне.

Но Роберт уже не слушал. Мир сузился до двух вещей: гулкого биения крови в висках и тяжёлого, почти живого тепла, которое вдруг исторг из себя рюкзак наверху. Это было не звуком, а ощущением – волной, прошедшей сквозь этаж и ударившей его в солнечное сплетение. Книга отреагировала на новость. Как хищник на запах крови.

Он не побежал – его вырвало наверх силой этого внутреннего толчка. Дверь в комнату захлопнулась. Роберт схватил рюкзак и вытряхнул книгу на кровать. Переплёт пульсировал в такт его бешеному сердцу.

– Ты! – выдохнул он, впиваясь пальцами в кожу обложки. – Это ты! Это из-за тебя! Он же… он в коме!

Ярость была искренней, отчаянной. Но в ней уже не было ужаса первого открытия. Была жгучая, беспомощная злоба на себя, на книгу, на весь мир, который позволял Треворам существовать, а потом карал тех, кто решился дать отпор.

И книга ответила. Не на странице. Внутри. Голос был тихим, спокойным, без единой ноты злорадства. Лишь констатация факта:

«Ты защищал жизнь своих друзей от того, кто не видел в ней ценности. Ты уравнял шансы. Разве это зло? Это – высшая справедливость. Суровая и неотвратимая, как закон природы. Ты применил его впервые. И мир стал безопаснее».

– Он в коме! – мысленно закричал Роберт, сжимая книгу так, что костяшки побелели. – Я не хотел… Я не знал! Я не собирался…

«Гемптамонтракс» продолжала шептать:

«Ты хотел остановить угрозу. Ты остановил. Идеально. Свидетелей нет. Полиция бродит в потёмках. Твои друзья целы. Их будущее не сломано. А его… его будущее было направлено на то, чтобы ломать других. Ты – не палач. Ты – хирург, вырезающий раковую опухоль. Испытывать сожаление – естественно. Это признак твоей человечности. Но не позволяй сожалению затмить правду: ты был прав. Ты спас невинность Вассы и будущее Артура. Разве это не стоит одной испорченной жизни?»

Шёпот был подобен наркотику. Он не стирал вину – он трансформировал её в нечто иное: в тяжёлое, мрачное бремя избранности. В долг, оплаченный кровью. И в самой глубине, в том тёмном уголке души, где годами копилась ярость на безнаказанность Тревора и ему подобных, эта логика находила отклик. Слабое, стыдливое, но – согласие. Да, он защищал. Да, Тревор этого заслуживал. Разве нет?

Роберт опустил книгу. Дрожь в руках постепенно утихла, сменившись каменной, пустой усталостью. Он не мог оставаться один с этим. Ему нужны были Васса и Артур. Не чтобы признаться – о, нет. Признание погубит их всех. Но чтобы увидеть их живыми, невредимыми. Чтобы своими глазами убедиться: цена, которую он, возможно, заплатил, не была напрасной. Чтобы почувствовать хоть тень оправдания в их взглядах.

Он позвонил.

Васса подняла трубку на третьем гудке. На фоне слышался навязчивый вой пылесоса.

– Роберт? Всё в порядке? – её голос звучал натянуто, искусственно-бодро.

Она пыталась замыть тревогу уборкой, с головой уйдя в монотонный ритуал, оттирая пол до блеска, как будто могла стереть и пятно страха в памяти. В её ушах ещё стоял гул больницы, а перед глазами плясали родимые пятна на потолке палаты.

Артур ответил хрипло, отдышавшись.

– Да? Что случилось? – он косил траву триммером, и в монотонном рёве мотора тонуло его беспокойство.

Каждое движение инструмента было попыткой срезать непонимание, найти в физическом усилии, в вибрации, отдававшейся в руках, хоть какую-то ясность. Рука под бинтом ныла, напоминая о нарушенном законе причинности.

Роберт говорил чётко, без эмоций, словно зачитывал инструкцию или отдавал приказ.

– Встречаемся. Сегодня. В пять. В кафе «У Глории». Надо поговорить. Очень.

В их голосах он услышал ту же усталость, тот же страх. Но также – безоговорочное доверие. Они согласились, не задав лишних вопросов. И это доверие обожгло его сильнее любого обвинения.

Перед выходом он долго смотрел на «Гемптамонтракс», лежащую на кровати. Книга будто ждала. Затем, с решимостью обречённого, сунул её в рюкзак. В момент, когда переплёт коснулся спины через ткань, он почувствовал лёгкое, почти невесомое тепло, будто к телу приложили грелку. Не жар, а глубокое, пульсирующее согревание. Оно не успокаивало – оно бодрило, тонизировало, как глоток крепкого кофе, выводя на боевую готовность. По дороге, пока он крутил педали, в голове иногда проскальзывали обрывки мыслей, не его собственных: «…правильный путь… они не поймут… но поймут потом… когда увидят, что иного выхода не было…» Шёпот был едва уловим, вплетённым в шум ветра и стук колёс, и от этого ещё неотвязней.

Они встретились у кафе, вернее, у того, что от него осталось – у чёрного, дымящегося остова. Картина была сюрреалистичной и зловещей: пожарные рукава, валявшиеся как утомлённые змеи, едкий запах гари, врезавшийся в одежду, толпа зевак, снимающих на телефоны. И Глория Андерсон, бывшая мэр, сидевшая на обочине в дорогом, теперь испачканном пеплом и сажей костюме, с лицом, на котором читалось не горе, а абсолютное крушение всех расчётов, всей выстроенной карьеры и влияния. Она смотрела на руины своего «бизнес-дитя», и в её глазах не было слёз – лишь пустота и холодная ярость, ищущая виноватого.

Друзья стояли, поражённые, чувствуя себя чужими на этом спектакле чужого краха. Но Роберт почти не видел пожара. Его взгляд, будто на прицеле, выхватил в глубине переулка, за пеленой сизого дыма, фигуру. Высокую, неподвижную, закутанную в длинное, невзрачное, землисто-серое одеяние, скрывавшее всё, кроме набалдашника посоха, тускло поблёскивавшего в копоти. И снова – бледное лицо под капюшоном, обрамлённое седой, почти белой бородой. Тот самый старик из кафе. Тот, что выдохнул что-то в кувшин. Старик медленно, с неземным спокойствием повернулся и стал удаляться вглубь переулка, не обращая внимания на хаос позади.

«…кто… это не… не часть плана… странно… неучтённая переменная…»

В голове Роберта, поверх его собственных мыслей, проскользнул растерянный, почти механический шёпот книги. Он прозвучал так, будто кто-то листал внутренний каталог, проверял инструкции и не находил совпадений. Шёпот был лишён привычной уверенности, в нём мелькнула трещина недоумения, и это испугало Роберта больше, чем сама фигура. Потом голос пропал, словно его выключили.

– Ребята, смотрите! – Роберт махнул рукой и, не объясняя, рванул на велосипеде вдоль переулка, объезжая лужи с пеплом.

Артур и Васса, переглянувшись в немой панике, помчались следом. Они не видели старика, только исчезающую вдалеке, за поворотом, спину Роберта. Погоня, стремительная и безрассудная, привела их к знакомым, всегда запертым, а теперь почему-то приоткрытым, мрачным кованым воротам «Робертэйлской усыпальницы». Роберт уже стоял перед ними, тяжело дыша, – след потерян. Старика будто и не было. Калитка слегка поскрипывала на ветру, словно дразня.

– Роберт, ты с ума сошёл? – Артур поставил велосипед, его голубые глаза сверкали возмущением и беспокойством. – Там Глория чуть не в обмороке, весь город сбежался, а ты за каким-то призраком гоняешь! Какой-то старик! Может, тебе показалось? Дым, нервы…

– Я видел его. Того самого старика из кафе. В сером. Он смотрел на пожар и ушёл сюда, – Роберт говорил отрывисто, его взгляд лихорадочно блуждал по кладбищенским аллеям, заросшим крапивой и репейником. – Тот, что был тогда, в углу. Он что-то сделал с напитком…

– Какой старик? Ты нам про него ничего не говорил! – Васса обняла себя, почувствовав внезапный озноб, не связанный с сырым ветром. – Роберт, может, тебе плохо? Мы надышались дыма… У тебя глаза…