Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 6)

Она влюбилась в него не за правильные черты или острый ум, а потому, что в его тёмно-зелёных глазах видела отражение той же тихой, неслышной боли, которую носила в себе. Он был таким же чужим, как и она. Только он носил свою чуждость молча, как доспехи, а она – как открытую рану.

Васса была дочерью простого модельера – человека, чей талант всегда чуть-чуть не поспевал за временем и чуть-чуть не дотягивал до настоящего успеха. Её мать, Алиса Вэрндж, режиссёр-документалист, умерла от внезапного сердечного приступа, оставив после себя не славу, а папки со сценариями так и не снятых фильмов о простых людях, да сбережения, смешные для мира большого кино. Все эти деньги, вырученные с проката её тихих, честных работ, отец, не раздумывая, вложил в обучение дочери.

«Твоя мама мечтала, чтобы у тебя были крылья. Чтобы ты могла выбирать, а не чтобы жизнь выбирала тебя», – говорил он, засиживаясь ночами над эскизами для местного ателье, где его ценили, но мало платили. Он дотянул до её выпускного, но цена этого подвига была написана на нём самом: в потёртых локтях единственного приличного пиджака, в стареньком автомобиле, вечно кашлявшем на подъёмах, в тихом, почти неслышном вздохе, вырывавшемся у него, когда он думал, что дочь не слышит.

Васса знала с жуткой, давящей ясностью: каждое её присутствие в сияющих коридорах элитной школы оплачено не деньгами, а чьей-то несбывшейся мечтой и чьим-то ежедневным, негромким подвигом. Это знание давило тяжелее любых учебников и было причиной тех самых «обмороков» – её психика время от времени просто отключала питание, не в силах выдержать напряжение этого долга.

Её стройная фигура, тёмные волосы, уложенные в небрежный, но оттого лишь более элегантный «маллет», и глаза цвета старого, тёплого янтаря выдавали в ней не просто красивую девушку, а натуру глубокую и ранимую. Её внутренняя жизнь была неизмеримо богаче и сложнее той, что виднелась снаружи.

Дверь палаты скрипнула. Вошёл отец. Иван Вэрндж казался ещё более осунувшимся. Его глаза, обычно такие живые, когда он говорил о тканях и крое, были потухшими.

– Дочка… Ну как ты? – голос его сорвался.

– Пап, я… в порядке, вроде. Просто… знаешь, опять это самое, – сказала она, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой и вымученной.

– Что случилось-то? Вчера звонок из больницы… Я думал, умру на месте, честное слово. Опять эти… нервы?

Она кивнула, не в силах объяснить, что на этот раз всё было иначе. Не просто перегрузка. А будто кто-то насильно выдернул вилку из розетки её сознания.

– Артур звонил, – сказал отец, садясь на стул и беря её руку в свои грубые от работы пальцы. – Он в порядке, но… у него, говорит, проблемы. И Роберт тоже. Вы что, втроём…

– Не знаю, пап, – перебила она, и в голосе впервые зазвучала лёгкая, почти истеричная нотка. – Честно, не знаю. Мы были на выпускном, а потом… потом как в тумане. Я ничего не помню! Вообще ничего!

Отец сжал её руку сильнее.

– Ладно, ладно… не топи. Главное – жива-здорова. Остальное как-нибудь разберёмся.

Но по его лицу она видела: он боится. Боится не за её здоровье, а за то тёмное, необъяснимое «что-то», что ворвалось в их жизнь.

Звонок разорвал тягучую тишину комнаты, заставив Роберта вздрогнуть. На экране светилось имя: Артур. Голос в трубке был сдавленным, неестественным:

– Роберт! Произошло нечто… непонятное.

Роберт знал этот тон. Артур так говорил только тогда, когда мир давал серьёзную трещину. Когда привычные правила переставали работать. Сам Роберт ещё не пришёл в себя после утреннего кошмара с книгой. Рубашка, испачканная чужой кровью, лежала свёрнутой в углу, словно немое обвинение.

– Что? Ты где?

– Я очнулся на кладбище, Роб. На кладбище!!! С дырой в руке, – голос Артура на мгновение сорвался, выдав боль и страх. – А Васса, как я только что узнал, в больнице. Мы не влипли. Мы провалились во что-то… И дна не видно.

В трубке воцарилась пауза, густая и тяжёлая, как дым. Потом Роберт странным, отстранённым голосом произнёс:

– Я… я даже не помню, как мы расстались. Мы же хотели уйти…

– Помню, мы вышли в переулок за кафе, – механически, словно заученную фразу, выдавил из себя Артур, и эти слова заставили его похолодеть ещё сильнее. – Потому что… потому что эти ублюдки, Тревор и его шавки, начали к Вассе приставать. Мы встали между. А дальше… дальше пустота.

Их разговор прервал резкий звук ключа в двери. Вернулись родители.

Последовавший скандал, заведённый миссис Лорой Коспий, был отработанным спектаклем с привычными декорациями: её голос, заострявшийся до визга, глаза, горящие праведным гневом и страхом одновременно.

– Роберт Коспий, почему ты не отвечал на звонки?! Меня чуть инфаркт не хватил! Я уже думала, тебя сбила машина…

Она не давала вставить слово, её слова сыпались, как град. Отец, мистер Леброн Коспий, вечный заложник этого холодного брака, отмалчивался в стороне, лишь изредка бросая на сына взгляды, полные усталости, тоски и полного бессилия. Он стоял сгорбившись, руки в карманах, будто стараясь стать как можно меньше и незаметнее.

– И почему твой костюм… Боже мой, он же весь в грязи! Разорван! И это… это кровь?! Ты ранен?!

Его вмешательство было коротким: «Кто это был? Я им…» Фраза повисла в воздухе, недосказанная. Угроза, лишённая даже призрака силы.

Роберт солгал. Чужим голосом он произнёс историю про «бродяг», напавших после вечеринки. И пока слова срывались с его губ, он чувствовал, как ложь обволакивает его изнутри липкой, ядовитой плёнкой. Он всегда презирал ложь, считая её первым и верным признаком разложения. Для него слова были либо правдой, либо молчанием. Всё остальное – гниль.

Теперь он понимал страшную истину: иногда ложь – это не трусость, а последний окоп, из которого пытаешься защитить близких от правды. От правды, которая может оказаться страшнее любого вранья. Но от этого не становилось легче. Каждое произнесённое слово «бродяги» отдавалось в нём фальшью, за которой скрывалась тёмная бездна того, что он мог совершить.

– Всё с тобой понятно, – махнул рукой мистер Леброн и, бросив на жену взгляд затравленного зверя, пошёл на второй этаж, в свою комнату-убежище.

– Коспий старший! Мы не закончили! – крикнула ему вслед Лора, но сама уже выдыхалась. Гнев сменялся тревожной, утомлённой озабоченностью. Она ещё немного поворчала, погрозила Роберту пальцем, но пыл её угас, сменившись привычной усталостью от жизни, которая никогда не шла как надо.

Когда они ушли, Роберт остался один. Тишина теперь казалась ему громкой, наполненной эхом собственной лжи и шёпотом проклятой книги наверху.

Больница встретила его запахом антисептика и тихим гулом чужой беды. Он чувствовал себя посторонним в мире белых халатов и стерильной чистоты. Здесь всё было под контролем и имело объяснение. В отличие от хаоса в его голове.

Артура он нашёл в процедурном кабинете. Друг сидел на кушетке, свесив ноги, и смотрел на раненую ладонь. Смотрел так, будто это был неисправный механизм, который нужно починить. Аккуратные чёрные швы на руке казались живыми, словно жуки, впившиеся в кожу.

– Привет, калека, – попытался пошутить Роберт, но шутка прозвучала плоско и фальшиво.

Артур поднял на него глаза. В них не было ни юмора, ни обычной упрямой злости. Лишь усталость и немой вопрос.

– Доктор сказал – похоже на падение. Или удар обо что-то острое, но не слишком, – начал Артур, и его речь, обычно уверенная, теперь была прерывистой, усыпанной словесным сором. – Камень, типа. Или битое стекло. Я ему, чёрт возьми, я же не помню! А он смотрит, как на идиота. Или на наркомана.

– А Васса? – спросил Роберт, опускаясь на стул рядом.

– Палата шесть-шесть-шесть. Зловеще, да? Отец её здесь, говорит, в порядке она. Просто… ну, её штука.

Они помолчали. Звуки больницы – шаги, звон стекла, приглушённые голоса – казались теперь неестественно громкими.

– Роб… – начал Артур и замолчал, ковыряя здоровой рукой край бинта. – Ты… ты ничего? То есть… ну, в смысле…

– Я в порядке, – быстро сказал Роберт. Слишком быстро. Он видел, как Артур напрягся, почуяв фальшь. Тот мог быть неуклюжим в словах, но был гением в языке тела – это его баскетбольное чутьё, умение видеть движение противника прежде, чем тот его начал.

– Ладно, – только и сказал Артур, но в этом слове была тонна недоверия.

Палата № 666 оказалась маленькой и безликой. Васса, уже собиравшая вещи, встретила их не испуганной девочкой, а собранной и бледной. В её янтарных глазах читалась не паника, а холодная, ясная решимость докопаться до истины, какой бы горькой она ни была.

– Вы хоть что-нибудь помните? – спросила она, переводя взгляд с забинтованной руки Артура на бледное лицо Роберта. – Хоть что-то? А то я… у меня совсем пусто.

Её речь, обычно плавная, была усыпана нервными «ну» и «вот» – словно она нащупывала слова в темноте.

– Только переулок, – повторил Артур, сжав кулак здоровой руки. – И чувство… будто нас загнали в угол. И… блеск. Что-то блеснуло в руках у одного из них. Как стекло. Или лезвие. И всё. Конец. Тьма.

Их взгляды встретились, и в воздухе повисло невысказанное, самое страшное предположение: раз они втроём ничего не помнят, значит, их память стёрли. Аккуратно и тщательно. А раз Васса в больнице, Артур ранен, а Роберт… Он не стал рассказывать, в каком состоянии пришёл домой, но тень в его глазах говорила сама за себя – его ночь была не лучше.