Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 5)
За пределами комнаты мир продолжал существовать в том же майском пекле. Новое утро не принесло прохлады: солнце уже высоко пекло пыльные улицы Робертэйлса, и воздух колыхался над асфальтом той же густой, сиропной дрожью, что и вчера. Этот знакомый, ненавистный зной теперь казался издевкой – природа равнодушно повторяла вчерашний день, словно та ночь с её кровью, бредом и шёпотом была лишь дурным сном. Но книга, притаившаяся в углу, напоминала: сон только начинается.
Внутри него самого всё перевернулось. Он убил. Или изувечил. Ради своих. Книга утверждала, что это был закон. Что это правильно. И самое ужасное заключалось в том, что часть его самого – та, что годами копила обиду на несправедливость, – молчаливо, со стыдом, но соглашалась. Он спас своих. Он сделал то, на что другие не решились. Разве герои в книгах поступают не так?
Но в книгах после подвига герой не приходит в себя в луже чужой крови с зияющей пустотой в памяти и ядовитым шёпотом в висках. В книгах не было этой книги, которая ждала его всю жизнь. Выжидала, когда трещина в его душе станет достаточно глубокой, чтобы в неё пустил корни яд.
Он ничего не помнил. Ни переулка, ни крови, ни лица того, над кем склонился. Он знал только одно: в нём что-то сломалось. Не в мире вокруг. В нём самом. И книга, притаившаяся в углу, знала, как вскрыть эту трещину. Она ждала, когда страх и одиночество заставят его сделать шаг.
За окном, в знойном майском воздухе, прозвучал отдалённый, одинокий крик. Или нечто, лишь напоминавшее крик. А в голове у Роберта, уже почти сливаясь с потоком его собственных мыслей, зашептал едва уловимый, липкий голос:
Роберт закрыл глаза. В чёрной глубине под веками он снова увидел отца, сгорбленного над счетами, услышал голос матери, увидел испуганные лица Вассы и Артура. А поверх этих образов – свою же руку, сжимающую осколок, и глаза, залитые зелёным светом.
Он был ключом. К чему – не ведал. Но замок уже начал поворачиваться.
И тишина в комнате лгала. Она была густа от шёпота грядущих выборов. Первый из них уже висел в воздухе: подойти к книге снова или попытаться забыть – так же, как забыл вчерашний вечер. Но забвение, как он уже понимал, было ложью. Правда пряталась в книге. И она ждала.
Всего один вопрос отделял его от следующей страницы. Всего один миг слабости.
Плоды загадочной ночки. Часть первая
Холод проникал сквозь ткань рубашки. Артур Ке́мброн открыл глаза, но мир не встал на место. Над ним колыхались серо-зелёные листья разлапистого куста, а вместо потолка нависало низкое, свинцовое небо. Он лежал на сырой земле, которая пахла прелыми листьями и холодной глиной.
Попытка пошевелиться обернулась жгучей волной боли, хлынувшей из левой ладони. Он разжал пальцы – и всё на миг поплыло. В её центре зияла странная, будто бы ритуальная рана: глубокая и чёткая, со сложными, перекрученными очертаниями, словно оттиск какого-то инструмента или… части спирали. Её очертания нарушались лишь запёкшейся грязью и тёмными крупинками крови. Сама рана была несквозной, но пугающе аккуратной, как будто её не нанесли, а вырезали по шаблону.
Он уставился на эту чужую, повреждённую часть себя, пытаясь силой воли вызвать в памяти хоть что-то. В ответ пришло лишь эхо ужаса и один-единственный звук, застрявший в перепонках. Приглушённый, болезненный стон. Чей? Его? Или того, кого он… Нет. Память была не пустой. Её вырезали начисто. Остались только боль, холод земли и гулкая пустота на месте воспоминаний о вчерашнем вечере.
С трудом поднявшись, он узнал место. Старый угол кладбища «Робертэйлская усыпальница», где даже надгробия склонились под тяжестью лет. Прижимая окровавленную руку к груди, словно пытаясь скрыть её от самого себя, он зашагал прочь. Не оглядываясь на куст, под которым его нашло утро. Каждый шаг отдавался в виске пульсирующей болью – и эта мука была почти что благом. Она была реальной, в отличие от кошмара амнезии. Но в этой боли было нечто знакомое – глухое отчуждение, ставшее его второй кожей.
Это отчуждение имело свои корни. Учась в элитной школе, Артур был чужаком по определению. Не по крови и не по уму. Его мать, Марта Кемброн, с утра до вечера колдовала над почвой на городских агрофермах; её руки пахли землёй – въедливым, неистребимым запахом. Отец, тихий инженер с потухшим взглядом, ушёл из семьи, когда Артуру стукнуло четырнадцать. Не было ни слёз, ни скандалов – он просто растворился, оставив в шкафу лишь пыль на пустых полках. Это породило не пустоту, а тяжёлую, необъяснимую злость.
В тот год в доме Кембронов не было денег даже на новую школьную форму, не то что на частное обучение. Мир сжался до трещины в потолке и до счетов, которые мать разглядывала с лицом, похожим на высохшую землю. И тогда Артур, замкнувшийся в себе подросток, нашёл отдушину в формулах. Физика была простой. Ясной. В ней не было предательств, уходящих отцов и запаха бедности. Были законы. Он выиграл Всеробертэйлскую олимпиаду, и администрация города, решив поддержать талант, торжественно перевела его в школу имени Эйнштейна, великодушно взяв все расходы на себя.
Он стал живым трофеем, выставленным на витрину городских успехов. Каждый день в этих стенах он чувствовал себя не учеником, а экспонатом – огромным, неловким и явно лишним. Его дреды – светлые спутанные пряди, которые он упрямо отращивал как броню, развевались на ветру, словно боевые знамёна чужака. А глаза цвета ясного неба смотрели на мир отточенных манер и накрахмаленных воротничков с вызовом и той самой, глубоко запрятанной обидой.
Спорт, а точнее баскетбол в команде «Непобедимые йети», стал для него не игрой, а единственным понятным языком. Приложил силу – получил результат. Бросился на защиту – отбил атаку. Он был не просто центровым. Он был щитом. Живой, дышащей стеной, готовой принять на себя любой удар, лишь бы защитить свою зону. Защитить своих. Тех немногих, кого он считал своими. Роберта, который говорил мало, но всегда по делу. И Вассу, чей взгляд будто видел в мире что-то хрупкое, что непременно нужно было уберечь.
Дорога домой заняла вечность. Каждый встречный казался подозрительным, каждый звук – угрозой. Его собственная тень, растянутая низким солнцем, пугала резкими движениями. Дверь в квартиру скрипнула, словно предостерегающий крик. Внутри пахло одиночеством и вчерашней едой.
«Чёрт, – прошептал он, прислонившись к косяку. – Чёрт-черти-чертяки. Как же так вышло?»
Он был человеком действия, а не рефлексии. Невысказанные мысли клокотали в нём, находя выход в бессознательном бормотании и крепких словечках. Этот разговор с самим собой был его единственным способом привести в порядок внутренний хаос.
Он зашёл в ванную, щёлкнул выключателем и вздрогнул от своего отражения. Земля в спутанных волосах, размазанная грязь на лице, рубашка – изодранная и в бурых разводах. И эта рана. При ярком свете она выглядела ещё страшнее – глубокая и зловещая.
«Ну и дела, – проворчал он, пытаясь промыть ладонь под ледяной струёй. – Просто замечательно. Мама вернётся, увидит… Ой, мамочки…»
Он знал: мать, вернувшись с ночной смены, не станет кричать. Она посмотрит на него усталыми глазами, и в них будет столько разочарования, что любой крик покажется милосердием. Он был её опорой, её «взрослым мужчиной в доме». А сейчас представлял собой вот это.
Перевязывая руку бинтом из домашней аптечки (положил криво, но крепко), он поймал себя на мысли: а что, если он не просто упал? Что, если его сознательно толкнули? Или ударили? А кто тогда был рядом? Роберт? Но где сейчас Роберт?
Мысль о друге заставила схватиться за телефон. Пальцы, неуклюжие от боли и волнения, едва попадали по кнопкам.
Сознание возвращалось к Вассе Вэрндж медленно, словно тёплая, тягучая смола. Сначала пришёл далёкий гул, будто из-под толстого слоя воды. Потом – химический, лекарственный запах, въевшийся в самую ткань воздуха. И лишь потом – режущая глаза белизна потолка, даже сквозь прикрытые веки. Больничная палата.
Она медленно перевела взгляд. Капельница. Стул у кровати. Окно, за которым текло самое обычное утро. Мир продолжался, будто ничего и не случилось.
Диагноз, как она позже узнала от усталой медсестры, был прост до банальности: обморок на нервной почве. С Вассой такое случалось.
Впервые это случилось десять лет назад, на похоронах матери. Мир не потемнел тогда – он просто выключился, словно кто-то щёлкнул выключателем. Осталось лишь тёплое, дрожащее объятие отца и чувство, что так, в небытии, можно спрятаться от любой, даже самой чёрной боли. С тех пор этот механизм срабатывал в самые критические моменты, отключая её, как аварийный клапан, и спасая хрупкую внутреннюю систему от полного разрушения.
Школьный психолог, женщина с вечно озабоченным лицом, видела причину в «трудностях выбора жизненного пути и подростковой тревожности». Васса знала: та женщина заблуждалась. Не намеренно. Она просто не могла понять, что Васса была не слабой, а слишком тонко чувствующей. Её мир был соткан не из фактов, а из полутонов, отзвуков и привкусов. Она могла расплакаться от старого, всеми забытого чёрно-белого фильма, где герой просто молча смотрел в окно. Могла просидеть час на полу, слушая, как Роберт читает свои наивные, честные и корявые стихи, чувствуя при этом, как сердце медленно и сладко разрывается от всеобъемлющей, невыразимой тоски.