Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 4)
Память, вырванная из него, унесла целые пласты того вечера. Но тело не забыло. Мышцы ног ныли от бега. Кулаки горели от ударов. В горле стоял едкий привкус адреналина и страха. Всплывали обрывки – не зрительные образы, а смутные, почти животные ощущения: темнота переулка, пронзительный крик Вассы, пьяный хриплый смех Тревора и его приятелей, слепящий блеск разбитой бутылки в чьей-то руке… и его собственный голос, хриплый и чужой, выкрикивающий что-то нечленораздельное. Потом – короткая, яростная схватка. Глухой хруст. Сдавленный вопль. И оглушающая тишина, воцарившаяся после. А потом – чувство. Не торжества. Пустоты. Будто он сжёг в том огне что-то важное внутри себя. Эти обрывки пробивались сейчас сквозь барьер забвения, коля, как занозы.
Роберт очнулся от спазмов в желудке и вкуса рвоты во рту. Он лежал на полу в своей комнате, в холодной липкой луже. Голова трещала от боли. Во рту пахло миндалём.
С трудом поднявшись, он опёрся на дрожащие руки. Белая рубашка покрылась бурыми засохшими пятнами. Кровь. Он лихорадочно ощупал себя – ни ран, ни ссадин. ЧУЖАЯ. Мысль вонзилась в мозг ледяной иглой. Он ничего не помнил. Только это странное чувство – холодная решимость, засевшая глубоко в животе. Решимость совершить что-то ужасное. Что именно? И зачем?
Роберт подошёл к зеркалу. Отражение смотрело на него совсем чужими глазами. Зелёные, как всегда, но в их глубине теперь плавало что-то новое – тусклое, тревожное сияние, отзвук той ослепительной вспышки.
Посреди пола, в пятне тени, куда не доставал свет из окна, лежала книга.
Он не уронил её. Он не приносил. Она просто была здесь. Как будто ждала.
Роберт опустился на колени. Переплёт цвета потускневшего дневного неба. Буквы – «ГЕМПТАМОНТРАКС» – словно не были нанесены чернилами. Они будто проступали из самой кожи переплёта, были её частью, рельефными и неестественно тёплыми. И они слабо пульсировали багровым светом, в такт его бешено колотящемуся сердцу.
Он медленно протянул руку. В момент, когда пальцы коснулись обложки, в его голове раздался тихий, но отчётливый щелчок – будто в скважине повернулся тяжёлый ключ.
И начался шёпот.
Шёпот шёл не извне. Он рождался внутри. Голосов было несколько, и они переплетались в единый, навязчивый поток, звучавший не в ушах, а прямо в сознании, минуя все мыслимые барьеры.
Шёпот был липким, словно паутина, и столь же неосязаемым. Он не приказывал. Он искушал. Сулил понимание как единственное спасение от ужаса.
Шёпот отыскивал в памяти старые, не зажившие раны и касался их. Всплывали образы: лицо отца – усталое и сломленное; голос матери: «Моя рука подождёт»; наглая ухмылка Тревора. И в шёпот вплетался новый, ядовитый оттенок:
Роберт замотал головой, пытаясь отогнать наваждение. «Нет, – прошептал он про себя. – Я не хочу быть как они». Но шёпот не отступал, становясь лишь настойчивее:
Дрожащей рукой Роберт приоткрыл тяжёлую обложку. Страницы оказались пустыми – лишь слегка желтоватый пергамент без единой буквы.
Разочарование ударило с неожиданной силой, точно пощёчина. Он уже собрался захлопнуть книгу, когда в голове пронеслось: «Что со мной было?»
И в тот же миг на первой странице проступили буквы. Они не были написаны – они проявились из самой глубины бумаги, будто скрытый рисунок, выведенный на свет. Строка вспыхнула тревожным багровым сиянием, цветом запёкшейся крови и древней, неумолимой ярости. Текст был прост и ужасен:
Роберт отшатнулся. Багровый свет погас, буквы растворились, и страница вновь стала чистой. Но слова уже врезались в память. «Ты защищал». Значит, это была самооборона? «Значит, я не…»
«Кого?» – мысленно крикнул он книге. «Кого я защищал?»
Новая строка вспыхнула на бумаге, на этот раз тёплым золотисто-розовым свечением, словно отблеск утренней зари или свет изнутри спелого плода. Этот цвет казался уютным, безопасным, обволакивающим.
Золотистый свет угас. В голове Роберта зазвучал новый оттенок шёпота – нежный, убаюкивающий, сладкий:
Но в глубине души что-то зашевелилось – замороженное и спавшее до сей поры. Недоверие. Слишком просто. Слишком… удобно.
«Что вообще случилось? Где они теперь?» – мелькнуло у него в голове. «Живы?»
Ответ не заставил себя ждать. Буквы проявились на поверхности, сияя ледяным, мертвенным синим – цветом бездонного космоса и векового океанского льда. Текст был краток:
Едва синее свечение погасло, как его сменил тёмный, прожорливый пурпур. Новые слова полыхнули ненасытным пламенем:
И наконец проступила последняя строка – в искрящемся, ядовито-изумрудном сиянии. Цвет слепого случая и рискованной игры:
Каждый цвет, каждая фраза ложились на его смятение, словно идеально отлитые ответы. Они объясняли страх, оправдывали кровь, сулили силу и утешение. Логика этого безумия была безупречна. В этом-то и заключался самый жуткий ужас. Книга не лгала открыто – она подсовывала ему правду, которую он сам отчаянно жаждал услышать. Она подхватывала его страхи и лепила из них удобную, неопровержимую реальность.
Но сквозь эту гладкую, убедительную поверхность текста Роберт смутно улавливал пустоту. Казалось, за красивыми, сверкающими словами не скрывалось ничего, кроме одного – голода. Голода по его вере, по самой его душе, по следующему его шагу.
Шёпот в голове нарастал, перерастая в назойливый гул.
«Исправить что?» – отчаянно пронеслось у него в голове.
И книга ответила мгновенно, но уже не на странице, а прямо в сознании – голосом, до боли похожим на его собственный, только старше, будто измученный годами:
Цель была более чем достойной. Именно это и делало яд столь незаметным. Он сочился прямо в открытую рану его юношеского идеализма, сдобренного годами копившейся обиды.
Он сильно захлопнул книгу, пытаясь заглушить наваждение. Тишина, воцарившаяся после, оглушила. Но она оказалась зыбкой. Он понимал – шёпот вернётся. Книга уже проникла в него, словно вирус.
Взгляд упал на пол. Под книгой оказался ещё один лист – пожелтевший от времени пергамент. На нём твёрдым, словно выжженным почерком были начертаны строки:
В самом углу обозначился крошечный, едва различимый оттиск: не корона, а скорее венец, сплетённый из пяти разных узоров. Каждый из его зубцов венчала своя эмблема – холодное остриё, нежный лепесток, глубокая чаша, тонкий серп и гранёный, искрящийся камень. Роберт провёл по нему пальцем. Бумага в этом месте обожгла кожу, точно раскалённое железо. Он вскрикнул и отдернул руку. На подушечке указательного пальца остался идеальный белый шрам – точная, миниатюрная копия того знака.
В этот миг книга в его руках дёрнулась, будто живая, и сама приоткрылась на первой странице.
Там не было сверкающих слов. Там было зеркало из тёмного, почти чёрного стекла.
И в нём отражалось не его лицо.
Сцена. Тёмный переулок позади кафе «У Глории». Мусорные баки. И он сам, замерший над кем-то. В руке того Роберта сверкал осколок бутылки. Его лицо было искажено не злобой – чем-то куда худшим: абсолютной, безжалостной необходимостью. А глаза… глаза светились тусклым зелёным светом.
Зеркало-страница затянулась дымкой. На её поверхности выплыла одна-единственная строчка, словно проступившая изнутри той самой кровью, что была на его рубашке:
Роберт отшвырнул книгу в угол. Она глухо ударилась о стену и замерла – просто тёмный предмет на полу. Но тишина в комнате теперь была иной. Напряжённой до предела. Она была пропитана невысказанными ответами и ядом тех сверкающих слов. Его разум, отравленный этим кратким контактом, уже работал иначе. Он уже жаждал открыть её снова. Чтобы узнать больше. Чтобы получить новую порцию «правды», следующую дозу оправдывающей лжи.
Он подошёл к окну и прижался лбом к прохладному стеклу.