Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 3)

Роберт стал искать взглядом своих. Ва́ссу он заметил сразу. Она стояла чуть в стороне, словно отгораживаясь от общего ликования, обнимая себя за плечи. Тёмные волосы, собранные в небрежный «маллет», будто впитывали солнечный свет, а глаза цвета старого янтаря неотрывно смотрели в землю. Она поймала его взгляд – и тут же отвела свой, на щеках проступили алые пятна.

А́ртур возвышался над всеми, словно молодая сосна. Его дреды – светлые, спутанные пряди – развевались на ветру. Он нервно переминался с ноги на ногу, явно скучая, и время от времени делал вид, будто крутит в руках воображаемый баскетбольный мяч. Его голубые, как дневное небо, глаза метались по толпе, оценивая происходящее с нескрываемым пренебрежением.

Трое белых ворон в стае переливчатых павлинов – вот кто они были здесь.

Директор Аннуа́нна Шорц, женщина в безупречном костюме цвета морской волны, с лицом кинодивы и голосом аукциониста, начала церемонию. Роберт почти не слышал её слов. В висках отдавалось: «Мы копили всю жизнь… Мы копили всю жизнь…». Всплывали образы: отец, сгорбленный над колодкой в задней комнате крошечного магазинчика; мать, разучивающая с неподатливыми пальцами пятилеток «К Элизе». И их тихий вечерний шёпот: хватит ли на следующий месяц? Аттестат в его руках оказался не бумагой, а слитком – переплавленным временем, сном и здоровьем его родителей. Он тяжелел с каждой секундой, будто наливаясь свинцом.

Мысль унесла его в прошлое – то, что он носил в себе тихой, неизбывной болью. Ему было двенадцать, когда он впервые осознал истинную цену этим «накоплениям». Проснувшись среди ночи, он вышел в коридор за водой. Из-за приоткрытой двери гостиной доносились сдавленные рыдания. Он замер, прижавшись к стене. Его всегда спокойный и молчаливый отец рыдал, сжимая в руках пачку счетов.

– Мы не потянем, Лора, – хрипел мужчина. – Выбирать: или его школа, или… операция на твоей руке.

Мать молчала. Потом тихо произнесла: – Моя рука подождёт. Его будущее – нет.

Роберт простоял в темноте, пока они не ушли спать, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлая глыба – глыба вины. Он и был этой ценой. Их здоровьем, их сном, их беззвучным отчаянием по ночам. С тех пор любой его успех в школе отравлялся этим знанием. Каждая пятёрка казалась не победой, а квитанцией, где в графе «плательщик» стояли имена родителей.

Церемония завершилась, и к ним тут же направилась группа одноклассников – сыновей и дочерей местной элиты.

– Ну что, аграрии-интеллектуалы, пойдёте «к Глории»? – бросил, усмехаясь, отпрыск владельца сети аптек. В его голосе не было злобы – лишь чистое, необременённое мыслью любопытство, словно он разглядывал диковинных букашек. – Там будет всё самое крутое. Папа обещал, шампанское – буквально как вода.

Васса стиснула губы. Артур нахмурился. По спине Роберта пробежала знакомая, едкая мурашка стыда – но не за себя, а за них. За то, что они вообще оказались здесь, на этом пире чуждого им мира.

– Придём, – неожиданно даже для себя сказал он. Голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. – Если зовут.

Васса удивлённо взглянула на него. Она-то знала его глухую неприязнь к подобному пафосу. Но Роберт не мог объяснить свой поступок даже самому себе. Возможно, отказ сочли бы слабостью. А возможно, где-то в глубине души копошилась горечь, жаждавшая доказать: он имеет право быть там наравне с ними. Эта горечь стала его второй кожей.

Корни её уходили в далёкий пятый класс, когда сын мэра вырвал и разорвал его рисунок – подарок маме, над которым он корпел всю неделю. Учительница лишь беспомощно пожала плечами: «Мальчики, хватит.» Именно тогда Роберт впервые с ледяной ясностью осознал: справедливость в их мире – непозволительная роскошь. А чтобы защитить своё, нужно стать опаснее любого обидчика.

Эта мысль когда-то ужаснула его. Он попытался забыть её, но она не исчезла. Она пустила корни, как упрямый сорняк, и теперь тихо шелестела в его душе всякий раз, когда он видел эти самодовольные лица.

Кафе «У Глории» напоминало картинку из глянцевого журнала: приглушённый свет, низкие диваны, стены оттенка персика. Мэр Глория Андерсон, женщина с острым взглядом и безупречной улыбкой, парила между столиков, щедро раздавая комплименты родителям и оценивающе окидывая взглядом их детей – будущих избирателей и налогоплательщиков.

Троица забилась в самый дальний угол, рядом со столиком, где в хрустальном чане искрился фруктовый сок – «для трезвенников и неудачников», как язвительно бросил кто-то из проходивших мимо. Музыка давила на уши, смех звучал неестественно громко и напряжённо. Они чувствовали себя посторонними на собственном празднике.

Роберт наблюдал за происходящим, и старый, знакомый холод сжимал ему горло. Он видел, как Тревор, отпрыск строительного магната, что-то нашёптывал на ухо и навязчиво протягивал бокал ничего не подозревающей девушке из своей же компании. Лицо парня было совершенно безучастным, будто он исполнял заурядный ритуал. Роберт поймал его взгляд. Тревор ухмыльнулся, поднял бокал в его сторону в немом тосте и отхлебнул. Это был вызов. Абсолютная уверенность в своей безнаказанности.

В тот миг Робертом снова овладела знакомая с детства беспомощная ярость. Но теперь к ней примешивалось нечто новое – леденящее осознание. Эти люди существовали по иным законам. Чтобы выжить среди них, нужно было либо принять их правила, либо… выковать свои. Жёстче. Мысль пронзила сознание и тут же напугала своей отчётливой, неумолимой простотой.

Именно тогда Роберт его заметил.

В самом тёмном углу зала, за высоким столиком, сидел старик. Он абсолютно не вписывался в интерьер. На нём был накинут простой, почти монашеский серый плащ с капюшоном. Но капюшон не скрывал лица – точнее, взгляда. Старик смотрел прямо на Роберта. Его глаза… казались не просто старыми. Они были пустыми. Не слепыми, а именно пустыми – словно ночное небо без единой звезды, бездонными и всепоглощающими. А в их глубине, точно на дне колодца, мерцала одинокая холодная точка, словно свет далёкой звезды.

Этот взгляд длился мгновение. Меньше мгновения. Но Роберт замер, не в силах пошевелиться. Старик медленно, с неестественной грацией, поднял с колен небольшой глиняный кувшин. Поднёс его к губам, но не пил. Лишь выдохнул внутрь. Затем, плавным жестом, будто окропляя землю, направил горлышко к их столу – к хрустальному чану с соком. Из кувшина потянулась серебристая дымка, тонкая, словно паутина. Она поплыла по воздуху, извиваясь, и бесследно растворилась в напитке.

Старик мягко поставил кувшин на стол. Его рука опустилась на прислонённую к стулу простую деревянную трость. И тут Роберт увидел на её набалдашнике вспышку – неяркую, но отчётливую, будто внутри на миг вспыхнул и погас крошечный изумруд.

А потом старика не стало. Не вышел, не отодвинул стул. Он просто стёрся с реальности, будто карандашный набросок под ластиком. На его месте осталась лишь лёгкая рябь в воздухе да запах – пыли древних книг, остывшего пепла и чего-то бесконечно далёкого, звёздного.

Роберт моргнул. Сердце яростно заколотилось в груди.

– Ты в порядке? – коснулась его руки Васса. Её пальцы были ледяными. – Побледнел.

– Там… – начал Роберт, не отрывая взгляда от пустого угла.

– Что «там»? – перебил Артур, следуя за его взглядом. – Пусто. Давай выпьем этого их сока и свалим. Тоска зелёная.

Они разлили по бокалам. Сок оказался холодным, сладким, с едва уловимой… горьковатой ноткой. Не противной. Странной. Напоминавшей привкус миндаля или смутного воспоминания.

Роберт сделал глоток. И мир начал плыть.

Звуки потеряли чёткость первыми. Смех, музыка, звон бокалов – всё слилось в нарастающий низкий гул, будто шум моря в раковине. Свет от люстр расплылся, превратившись в золотистые размытые пятна.

Васса рядом с ним застыла. Её янтарные глаза невероятно широко раскрылись, и в них заплясали невыносимо прекрасные узоры – спирали, мандалы из чистого цвета. Она улыбнулась блаженной детской улыбкой и медленно осела на диван.

Артур вздрогнул и вскочил. Его лицо исказила гримаса – не боли, а пронизывающего ужаса. Он схватился за горло, его могучие плечи содрогнулись, будто сквозь тело прошла волна леденящего холода. – Хо… лодно… – прохрипел он и рухнул на колени.

И настала очередь Роберта.

Он почувствовал не боль, а внутренний разрыв – будто невидимые щупальца впились в память и принялись выдёргивать из неё клочья. Последнее, что он увидел ясно, – стену кафе, поплывшую, словно в лихорадочном бреду. И сквозь эту рябь проступили фигуры. Не людей. Призрачные тени. Пять величественных силуэтов, стоявших в стороне и наблюдавших. Один был подобен статуе из тёмного металла, другой – словно воплощённый рассвет, третий казался сплетённым из теней и света, четвёртый источал леденящее безмолвие, а пятый – вибрировал, словно мираж.

Их взгляды, лишённые человеческих черт, были прикованы к нему. И тогда, без единого звука, пять голосов слились в один всепроникающий приказ, пронзивший его разум насквозь, как удар раскалённого клинка:

«ТВОЙ ПУТЬ ОТКРЫТ!»

И его сознание разорвала на части ядовитая какофония цвета: ослепительная ярость багрового, удушающее блаженство розового, леденящая пустота синего, ненасытное поглощение червонного золота и слепящая игра изумрудного. Эти пять стихий не сливались – они враждовали друг с другом прямо внутри него, выжигая память и оставляя после себя лишь гулкое, многоцветное эхо.