Рóилман Де Кóшвэл – Эльстарион. Гемптамонтракс (страница 2)
Он призвал к себе Пятерых. Не словом, а импульсом воли. Когда они собрались вокруг, он не отнял их орудия – он объединил их силу в единый акт творчества. Это не было заклинание. Это было плетение.
Господин Война взмахнул «Волгониксом», но на этот раз не чтобы разделить, а чтобы очертить абсолютный предел – идеальную сферу. Госпожа Счастье дунула «Веесча́ст», и её дуновение не усыпило, а умиротворило ярость самой Тьмы, сделав её податливой. Господин Голод прикоснулся «Рознью», создав вечный дисбаланс внутри сущности хаоса и лишив его самодвижения. Господин Смерть провёл «Упокоением» по контуру сферы, и его лезвие из небытия навеки запечатало шов. А Господин Удача вращал «Златоу́д», и изумрудный клевер сиял так ярко, что вероятность любого исхода, кроме нужного, была сведена к нулю.
И из бушующего океана небытия, из самой сути протестующей Тьмы, Олдай соткал новое творение. Не мир. Не звезду. Тюрьму. Идеальную, абсолютно непроницаемую сферу, лишённую времени, пространства и возможности. «Упокойницу». Первобытный хаос не был уничтожен – ему придали совершенную, окончательную форму. Его заточили в собственной невозможности, упаковав в безупречную геометрию вечного заточения. Он остался, но как картина в раме – безвластный и ограниченный.
Тишина, воцарившаяся после создания Упокойницы, была оглушительной. Исполнённые гордости, благоговения и трепета перед мощью Творца, Пятеро поднялись к его новому чертогу – дворцу «Судьбы и Создания» на вершине горы Эльста́нгер. И там, перед величавым троном из му́ндрода, они совершили акт верности. Каждый вложил своё орудие в основу трона. «Волгоникс» стал его стальной основой, «Веесчаст» вплелся в обивку, «Рознь» легла в основание сиденья, невидимое лезвие «Упокоения» стало частью спинки, а «Златоуд», вращаясь, занял место в изголовье. Артефакты не просто хранились там. Они стали замками, живыми печатями, скрепляющими реальность Упокойницы. Пока они покоятся в троне, сфера нерасторжима. Это был гениальный и страшный символ: власть Всесоздателя и безопасность мироздания теперь зиждились на этих пяти столпах.
И тогда, когда орудия были вложены в трон и новый порядок скреплён, для Олдая настала эпоха мирного творения. Отложив в сторону меч, он взялся за резец. Истощённый Войной Начал, он черпал силы в самом акте созидания. Он сотворил всё сущее – миры и вселенные, звёзды и туманности, существ разумных и простых, зверей, птиц и рыб, – наполнив пустоту жизнью, цветом и смыслом. И лишь затем, исполнив свой замысел до конца, погрузился в глубокий сон в самых сокровенных покоях дворца. Больше никто из Пятерых не видел его лика. Он оставил миры на попечение Младших Божеств, веря в их мудрость и преданность, так и не узнав, как та самая преданность начнёт чернеть и искажаться в их сердцах.
Он не мог знать, что вкус абсолютной силы, испытанный в Войне Начал, отравил его детей. Надежда в сердце Удачи превратилась в жажду азарта, в зависимость от игры с судьбами. Блаженство Счастья стало самовлюблённым нарциссизмом, стремлением к личному наслаждению, даже если для этого нужно закрыть глаза на страдания. Решимость Войны закалилась в беспощадный фанатизм, в веру, что любая цель оправдывает любые средства. Необходимость Голода переродилась в ненасытную жажду брать, потреблять, присваивать. А холодная мудрость Смерти обернулась высокомерной рассудочностью, готовой «милосердно» лишить жизни целые миры, если они сочтены несостоятельными.
Шли века. Миры расцветали и угасали по воле Пятерых, но равновесие было потеряно… Не было больше грозного врага, достойного их объединённой мощи. Не было Пустотных Рыскарей, отпор которым требовал полной самоотдачи. Была лишь рутина управления, бесконечно малая, по их мнению, для богов их калибра. Удача капризно раздавала подарки одним и разоряла других. Счастье делало одни народы самодовольными, а другие обрекало на тоску. Война сеяла раздоры не для защиты, а ради самой войны. Голод искусственно создавал дефицит и изобилие. Смерть приходила не по естественному сроку, а по прихоти или расчёту. Хаос, который они когда-то победили, теперь зрел внутри них самих.
Они захотели не хранить мироздание, а править им безраздельно. Для этого нужно было освободить Тьму из Упокойницы, обрушить старый порядок и на его обломках установить новый, где они будут не стражами, а повелителями. Но здесь их ждал парадокс.
В сути трона наречено было:
«Трон откроется не перед победителем, но перед жертвой. Тому, кто возьмёт бремя – и сломится под ним. Кто украдёт удачу ради победы, переведёт голод на несчастных, познает счастье и отвернётся от скорби, возьмёт в руки войну и возжелает победы, откажется от надежды. Его душа, искушённая и преклонившаяся, станет единственным ключом».
Пятеро, отравленные жаждой власти, услышали в этих словах не запрет, а план. Они решили не искать такого человека – они решили его вырастить. Так родился замысел создать не книгу зла, а книгу-испытание. Фолиант, страницы которого, как круги ада, будут вести читателя вниз. Каждый раздел сулил силу – Удачи, Счастья, Войны, Голода, Смерти. Пока читатель не окажется на краю, где ради спасения всего ему придётся совершить последнее, необратимое «доброе зло». Книга должна была провоцировать, подводить к порогу и шептать: «Войди. Это единственный способ спасти тех, кого любишь».
По их тайному велению три одарённых и честолюбивых волшебника взялись за работу. Кро́пус Фо́нбик, слабейший телом, но сильный умом, написал том о «Чрезмерной силе Удачи и Счастья» – о том, как слепая удача может заменить труд, а личное блаженство стать щитом от боли мира. Ни́мфорс Ге́нберд, воин и стратег, создал «Введение голодного раздора» – руководство о том, как сеять распри и истощать врагов, чтобы укрепить своих. Самый старший и могущественный, Ругово́рд Ронда́йк, вложил в третий том, «Всепоглощающую Тьму», самую страшную мудрость – знание о конце как избавлении, о праве даровать небытие.
Затем Руговорд, движимый фанатичной верой в то, что открывает путь к силе богов, совершил последний ритуал. Он не просто соединил три тома в один фолиант с голубой кожей и кроваво-красными буквами: «ГЕМПТАМО́НТРАКС». Он отдал книге свою душу, свою волю, своё «я». Он думал, что станет духом-хранителем знания. Но душа, вплавленная в ткань такого замысла, стала не хранителем, а стражем-палачом, двигателем ловушки. Книга обрела жизнь. Тёмную, голодную жизнь. Она жаждала читателя. Руговорд пал, думая, что жертвует собой ради света познания, а стал первым узником своего творения.
Книгу спрятали на самой окраине миров – на маленькой планете Земля, в старом склепе на кладбище тихого городка с ничем не примечательным названием Робертэ́йлс. Её оставили там, прикрыв прахом столетий, с едва заметным магическим следом-приманкой. Он мог привлечь только очень определённый тип души: не жадную до власти, а чуткую, добрую, но уязвимую. Душу, которая знает, что такое боль, и потому мечтает о силе, чтобы эту боль остановить.
Она ждала. Не злодея. Она ждала святого с трещиной в душе. Ждала доброго человека, который, сам того не ведая, уже нёс в себе семена всех пяти будущих падений. И когда он откроет её страницы, книга начнёт свою работу. Она будет подсовывать ему решения, толкать в обстоятельства, шептать советы. И он, желая спасти, защитить, остановить, будет поддаваться. Сначала по чуть-чуть. Потом – всё больше. Он будет доверять случаю, искать личного покоя, проявлять жестокость, отнимать жизнь и решать судьбы других из милосердия. И с каждым шагом его душа будет становиться уникальным ключом. Её вибрации будут всё точнее совпадать с вибрациями пяти печатей в троне. И в момент, когда он совершит последнее, пятое «доброе зло», его душа станет живой отмычкой, выкованной в горниле его личных катастроф. Отмычкой, способной вырвать орудия Пятерых и открыть Упокойницу.
Ловушка была установлена. Всё было рассчитано. Оставалось лишь дождаться, в чьё сердце, полное добрых намерений и непросветлённой боли, упадёт её тень.
Незабываемый выпускной
– Роберт, сегодня очень важный день! – Миссис Ко́спий поправила воротник сына, и её пальцы, покорившие сотни сонат, дрогнули. – Прошу, не наделай глупостей. Просто получи аттестат и вернись домой. Пожалуйста.
Её взгляд говорил то, о чём не решались сказать вслух: «Мы отдали за этот день всё. Не подведи нас».
Робертэйлс изнывал от майской жары, густой и тягучей, словно сироп. Воздух над асфальтом колыхался, искажая очертания новой элитной школы имени Альберта Эйнштейна. Роберт шёл по почти пустынной улице, чувствуя, как накрахмаленная рубашка липнет к спине. Не от пота – от нервного озноба, сжимавшего горло.
Он ненавидел этот день.
Не саму школу – там были книги, библиотечная тишина и двое друзей, которые его понимали. Он ненавидел сам этот спектакль. Тридцать два человека в идеально подобранной тёмно-зелёной форме, будто с иголочки. Джинсы, по цене равные месячной выручке его отца-сапожника. Галстуки, завязанные безупречным узлом. На их лицах – не радость, а холодная, деловая уверенность наследников. Они не получали аттестаты – они принимали в управление активы. А в карманах у многих уже шелестели конверты – «премия» за хорошие оценки.