Пётр Шарый – Геологи (страница 3)

Провожая звук отходящего транспорта Чур едва заметно повёл ушами, машинально проверив источник, убедившись, что он не интересен, и вернувшись к созерцанию хребта с видом существа, занятого единственным важным делом во вселенной.

Алекс достал планшет.

– Начнём с акта приёма-передачи.

Акт приёма-передачи объекта геологической разведки по форме ГРШ-7 представлял собой документ в двадцать три страницы, все поправки к которому были одновременно обязательны к исполнению и засекречены. Это являлось либо парадоксом, либо изощрённой формой административного садизма; Алекс склонялся ко второму, хотя не исключал, что в Школе где-то сидит человек, способный к тому и другому сразу, и гордится этим. Среди приложений было одно, требующее приложить копию самого акта, подписанного до того, как акт будет заполнен. Инструкция, таким образом, имела рекурсивную структуру и теоретически никогда не могла быть завершена. Этого никто не замечал, потому что никто не дочитывал до этого места, что, по всей видимости, и было целью. Отдельным украшением была форма ПЗФ-1 «Подтверждение заполнения формы» – её полагалось заполнять после каждого заполненного документа. О том, нужно ли заполнять ПЗФ-1 на саму ПЗФ-1, инструкция молчала, и это молчание было, пожалуй, единственным проявлением милосердия во всём документе.

– Пункт первый, – начал Алекс. – «Геолог-исполнитель принял объект разведки в состоянии, соответствующем описанию в Техническом задании номер…» Какой у нас номер ТЗ?

– ТЗ-44902-К/77/прим, – сказал Чур, не глядя в бумаги.

Алекс посмотрел на него с тем выражением, с которым смотрел уже три года, смесью привычного изумления и привычного смирения.

– Откуда ты помнишь номер ТЗ? Ты ведь даже не открывал папку. Я видел. Ты на ней спал.

– Я помню много вещей. Сон это тоже способ работы с информацией. Не самый признанный в академических кругах, зато я во время работы не храплю. В отличие от тебя, если мы уж взялись за критику рабочих привычек.

– Я не храплю.

– Ты не слышишь, как храпишь. А это уже разные утверждения. Вопрос закрыт.

По официальным данным предварительной разведки, проведённой зондом-автоматом серии «Слепец-12» (судя по названию серии, разработчики были людьми честными и прямолинейными), планета была земного типа: диаметр чуть больше, плотность выше стандартной, атмосфера пригодная с поправкой на фильтры. Биосфера «отсутствует или незначительна», причём формулировка «незначительна» в случае «Слепца-12» оставляла пространство для фантазии, потому что зонд этой серии не замечал биосферу в семидесяти трёх процентах случаев. Статистика, которую отдел контроля качества старательно прятал, но она всё равно просачивалась в виде слухов, анекдотов и поминальных тостов на профессиональных пьянках.

Потенциал по основным группам ресурсов: предположительно высокий. Именно это слово, «предположительно», и отправило сюда Алекса с Чуром. Школа не бросала людей на «предположительно», если не имела оснований считать, что за ним стоит что-то серьёзное.

– «Состояние объекта соответствует описанию в ТЗ», – напечатал Алекс. – Ну, а оно соответствует?

Чур неторопливо спрыгнул с ящика, легко, без звука, не глядя вниз, как спрыгивают с высоты те, кто точно знает, где земля и в каком она настроении. Подошёл к ближайшему камню и понюхал его. Прямо так: нос к камню, глаза закрыты, несколько секунд полной тишины. Алекс ждал. Диагностика по запаху существовала и давала результаты, но у Чура это выглядело не как экспертная процедура, а как нечто глубоко личное, почти интимное, и Алекс каждый раз деликатно отводил глаза, как от человека, застигнутого за справлением нужды или за чтением чужого письма.

– Соответствует, – сказал Чур наконец, отойдя от камня с выражением лёгкого разочарования, будто ожидал от первого знакомства большего. – С оговоркой.

– Какой?

– Старше, чем даёт оценка. Зонд посчитал то, что мог посчитать, а остальное оставил за рамками. Это не вина зонда, это ограничение метода. Как если бы ты пытался определить возраст моря по волнам на поверхности. Пиши «соответствует».

Алекс написал «соответствует». Спорить с Чуром по вопросам пород было примерно так же продуктивно, как спорить с геоморфологическим справочником, и примерно так же приятно.

Замкнутые круги существовали в документации Школы повсюду, и Алекс давно подозревал, что это не случайность, а система. Кто-то очень давно строил эти петли намеренно, с тщательностью, которая могла принадлежать феноменальному бюрократу, человеку с очень специфическим чувством юмора или чему-то, что жило в стенах Школы задолго до людей и находило в документообороте ту же мрачную красоту, какую геолог находит в складчатых разломах.

– Ты обедал? – спросил Чур, пока Алекс разбирал первый ящик с модулями лагеря.

– Нет. После лагеря.

Чур посмотрел на него с видом хирурга, наблюдающего, как пациент сам зашивает себе ногу и уверен, что делает это правильно. Он умел создавать вокруг своего молчания такое пространство, где чужая позиция становилась неудобной сама по себе, без единого произнесённого слова. Это было эффективнее любого аргумента.

– Инструкция, – сказал Чур наконец, презрительно моргнув, – написана людьми, которые никогда не бывали ни на одной из планет. Я подозреваю, что они вообще никогда не бывали нигде, кроме рабочей столовки и совещаний по понедельникам. Всё, что написано про обеденный перерыв «после завершения первичного развёртывания», тому доказательство. Первичное развёртывание занимает восемь часов. Живые существа так не делают. Даже я так не делаю, а у меня, как ты можешь заметить, несколько иные отношения с голодом и вообще с физической реальностью.

– Тебе когда последний раз давали премию за соблюдение инструкций? – добавил он после паузы.

Молчание. Молчание было красноречивее любой премии. Молчание вообще было базовым языком Школы, полезнее иностранных.

Алекс продолжал рыться в ящике.

– Ты сейчас не работаешь, – сказал Чур. – Ты иммитируешь бурную деятельность.

Алекс не поднял головы.

– Это называется подготовка.

– Нет, – сказал Чур. – Это называется суета в декоративных количествах.

Он помолчал.

– Поешь. Потом лагерь. Планета подождёт. Она уже ждала несколько миллиардов лет, ей несложно.

Паёк был стандартным: набор № 7 «Геолог-полевой, базовый», содержащий калории, белки, жиры и углеводы в количествах, теоретически обеспечивавших нормальную жизнедеятельность, но так, чтобы ни одна из этих жизнедеятельностей не приносила удовольствия. Разработчики пайка, судя по результату, считали, что геолог, испытывающий радость от еды, это геолог, растрачивающий ценный ресурс организма на что попало. Примерно тот же принцип, по которому в казармах красят стены: чтобы не отвлекались на красоту. Паёк № 7 пах, примерно, как инструкция по развёртыванию модуля и обладал вкусом «жёванный картон». К слову, развёртываемый модуль в инструкции назывался «зоной краткосрочного восстановления», что в переводе на человеческий означало: здесь вы сможете полежать, пока планета решает, ломать вас сразу или растянуть удовольствие. Приём пищи, разумеется, тоже подлежал документированию: форма РП-6/Д «Рацион полевой, дневной, с указанием номера набора, времени приёма и субъективной оценки по пятибалльной шкале». Графу «субъективная оценка» геологи традиционно оставляли пустой, потому что оценки ниже единицы шкала не предусматривала, а врать без особого повода в официальном документе не позволяла профессиональная выучка.

Чур паёк не ел. Он сидел на камне в отдалении, компактный и неподвижный, и смотрел на горизонт с видом существа, у которого с горизонтом давние личные отношения, не требующие пищи, объяснений или инструкции. Алекс на первых месяцах их совместной работы пытался разобраться: может, паёк не нравится? «Не голоден». Ты вообще ешь? «По-другому». Что значит по-другому? И вот тут Чур смотрел на него так, что Алекс понимал: тема закрыта, и не потому что ответа нет, а потому что ответ потребовал бы перестроить несколько фундаментальных представлений о мире, а обеденный перерыв для этого коротковат, а ужин будет через восемь часов, потому что инструкция. Формально Алексу следовало заполнить на Чура форму НППН-4. Он не заполнил, потому что в графе «причина отклонения» подходящего варианта не существовало и существовать не могло.

Алекс жевал паёк и смотрел на хребет. Тёмный, с зубчатым профилем, означающим в геологическом смысле либо молодые складчатые структуры, либо что-то более древнее, подвергшееся значительной переработке. Профиль был неправильным. Слегка. Не так, чтобы сразу заметить, а так, чтобы смотреть и чувствовать: что-то здесь не то. Как лицо человека, которое знакомо, но откуда, вспомнить не получается. И чем дольше Алекс смотрел, тем настойчивее становилось ощущение, что хребет смотрит в ответ. Не глазами, конечно, у хребтов нет глаз. Но чем-то, что было хуже, потому что у глаз хотя бы есть направление, а это было отовсюду.

– Что ты видишь? – спросил Чур тихо, так тихо, будто боялся спугнуть.

– Хребет, складчатый, предположительно. Нужны образцы. И ещё что-то не так с профилем, но я не могу сформулировать.

Чур кивнул одним коротким, совсем маленьким движением и снова уставился на горизонт. Жёлтые глаза сощурились, вертикальные зрачки почти исчезли.