Пётр Шарый – Геологи (страница 5)

Жёлтые глаза поймали свет индикаторной панели и на секунду блеснули в темноте ровным, немигающим светом. Два янтарных огня, в которых было что-то значительно более древнее, чем в обычном взгляде.

– Чувствую, – сказал Чур. – Ещё не могу назвать, но скоро смогу. Что-то глубокое. Что-то, что не просто лежит, а присутствует. Разница как между камнем и зверем, притворившемся камнем. Камень можно не заметить. Зверя, который притворяется камнем, но уже приготовился к атаке, не заметить сложнее.

Алекс кивнул. За три года он выучил: «скоро смогу назвать» у Чура означало конкретный результат в разумные сроки. В отличие от большинства людей, у которых «скоро» означало «когда угодно», включая «никогда». И уж точно в отличие от Школы, где «в ближайшее время» означало «геологическую эпоху, плюс-минус ледниковый период».

Снаружи что-то тихо скрипнуло. Термическое расширение при перепаде ночной температуры. Обычные дела.

Или нет.

Потому что скрип повторился, и на этот раз Алексу показалось, на долю секунды, на самом краешке слуха, что у скрипа есть ритм. Не механический, не случайный, а такой, какой бывает у дыхания: вдох и выдох, и пауза, и снова. Он прислушался. Тишина. Обычная тишина, ночная, планетарная. Показалось.

Чур чуть повернул одно ухо в сторону стены, подержал несколько секунд и вернул обратно.

– Ты это слышал? – спросил Алекс.

Чур подержал ухо ещё секунду.

– Слышал.

– И?

– Для паники оснований достаточно, – сказал Чур. – Но времени на неё пока нет.

Алекс лёг спать, думая о пункте 12.4. По регламенту первого дня на объекте перед сном полагалось заполнить форму ИС-2 «Итоги суток, сводная, полевая, с прогнозом на следующий день». Алекс заполнил её на автомате: «первичное развёртывание, в процессе; аномалий не выявлено; прогноз: продолжение работ». Написал «аномалий не выявлено» и подумал, что это неправда, но правда не влезала в форму, а форма для правды, не умещающейся в форму, ещё не была изобретена. Хотя, зная Школу, где-нибудь в архиве она наверняка существовала, просто засекречена.

И приснилась ему не третья планета, а что-то другое.

Он стоял на дне чего-то очень глубокого. Стены вокруг были не стенами, а слоями: порода, спрессованная временем в такие пласты, которых не существует, потому что не бывает времени, необходимого для этого. Слои уходили вверх, и каждый был темнее предыдущего, хотя это было невозможно, потому что где-то должен был быть свет. Света не было. Вместо него ощущение, что тьма здесь не означает отсутствие; тьма здесь и есть присутствие. Вещество. Плотное, тёплое, живое, пахнущее пиритом и чем-то ещё, чему не было названия в периодической таблице, но что каждый геолог узнал бы, если бы ему дали понюхать. В этом веществе кто-то двигался. Медленно, очень медленно, со скоростью движения тектонических плит. Движение было направлено к нему, и Алекс понимал, что ему нужно уходить, но ноги стояли в породе по щиколотку, и порода была тёплой, и держала мягко, но крепко, как держат ребёнка, чтобы не упал. И ему почему-то не было страшно. Он боялся того, что не боялся.

Потом снизу пришёл звук. Слово. Одно слово, произнесённое на несуществующем языке, голосом, которого не бывает, потому что для такого голоса нужна гортань размером с горный хребет. Слово означало что-то простое, что-то очевидное, что-то, что Алекс знал всю жизнь, но в момент пробуждения забыл, как забывают сны: целиком, в одно мгновение, оставляя после себя только форму, только след в памяти, как вмятину на подушке.

Он проснулся с ощущением, что руки пахнут камнем. Понюхал: нет, ничего. Обычные руки. Обычная ночь. Обычная чужая планета за стенкой модуля. Где-то в глубине планшета ждала форма ФНО-7 «Фиксация необъяснимых ощущений, полевая, конфиденциальная», найденная Алексом случайно на втором году работы, и о существовании которой, по-видимому, знал не каждый геолог. В ней было всего три поля: «описание ощущения», «локализация» и «повторяемость». Четвёртое поле называлось «что, по вашему мнению, это было» и было заблокировано с пометкой «раздел деактивирован по решению Совета, протокол недоступен». Алекс не заполнил форму. Но знал, что она есть. И это почему-то было важно.

Чур лежал на тепловом блоке с закрытыми глазами, и уши его иногда чуть подрагивали, совсем слегка, будто прослушивая что-то на границе слышимого. Что-то, что было слишком низким для человеческого уха и слишком медленным для человеческого времени.

Долг начался с шести тысяч.

Алексу было восемь, когда пришли люди из Школы. Он не запомнил их лиц, но запомнил пальто: тёмно-серое, длинное, хорошего сукна, такого качества, которое в их посёлке было скорее демонстрацией власти, чем практической необходимостью. Мать встретила их в дверях, и разговор был коротким, потому что люди из Школы приходили не торговаться, а оформлять. Торг предполагает, что у обеих сторон есть выбор. Выбор предполагает, что обе стороны могут уйти. Уйти могла только одна, и она стояла в хорошем пальто.

Шесть тысяч кредитных единиц выплатили семье в тот же день. Отец, работавший на местной шахте с нормой выработки и без перспектив, получил эквивалент шести своих годовых зарплат. На эти деньги купили сначала еду, потом одежду, потом отремонтировали крышу. Алекс этого уже не видел; его отвезли в Школу.

Подписываемый родителями контракт объяснял всё ясно: Школа берёт ребёнка на обучение, семье выплачивает шесть тысяч, обеспечивает выпускника работой. Ребёнок, достигнув совершеннолетия, принимает долговые обязательства в размере стоимости обучения, которая рассчитывается на момент выпуска и не может быть сообщена заранее «ввиду вариабельности образовательной программы», что было красивым способом сказать «сколько захотим, столько и будет». Отец спросил: а если ребёнок откажется подписывать в восемнадцать? Люди в пальто объяснили: выплата подлежит возврату с процентами.

Отец подписал. Он был сдержанным человеком и не плакал при посторонних. Алекс узнал об этом разговоре через двадцать лет, из письма, написанного отцом перед смертью, объясняя каждый свой выбор с той степенью подробности, на которую способен человек, дождавшийся конца, чтобы наконец говорить правду. Алекс прочитал письмо один раз, убрал и больше не возвращался. Не потому что простил или не простил. Потому что некоторые вещи нужно прочитать один раз.

Письмо он хранил в экспедиционной сумке. Иногда нащупывал его случайно и каждый раз убирал руку.

В восемнадцать лет финансовый консультант Школы, человек с профессионально участливым лицом и профессионально безучастными глазами, изложил размер долга: два миллиона восемьсот тысяч. Алекс спросил: а семья вернула шесть тысяч? Нет, шесть тысяч были потрачены. Значит, у семьи возникнет долг? Да. Шесть тысяч плюс проценты за четырнадцать лет, приблизительно сорок одна тысяча.

Алекс подписал контракт. Не из любви к геологии. Просто потому, что альтернатива стоила сорок одну тысячу, которых у семьи не было и не было бы никогда. Школа, надо отдать ей должное (и Школа очень буквально понимала слово «должное»), создала систему, где выбор существовал формально и отсутствовал фактически, как в лифте, где кнопка «отмена» ни к чему не подключена, но даёт пассажиру иллюзию контроля.

Консультант добавил уже после подписания, как добавляют постскриптум к плохим новостям: те шесть тысяч, что были выплачены семье, формально считаются авансом, выплаченным от имени самого Алекса. Статус: «безвозмездный аванс, принятый от лица воспитанника». Алекс некоторое время сидел молча. Это было юридически грамотно и по-человечески отвратительно, и позднее он понял, что у Школы это сочетание было отработано до полного автоматизма, до той степени рефлекса, когда его уже и злодейством-то не назовёшь. Просто порядок дел. Как у клещей. Они тоже не со зла.

Он никогда не держал обиды на родителей. Шесть тысяч были реальными деньгами в реальных обстоятельствах. Что написано мелким шрифтом, так это вопрос к тем, кто печатает мелким шрифтом. А к тем, кто специально уменьшает шрифт с восьмого до шестого ближе к концу, это уже не вопрос. Это диагноз.

Из переписки Отдела кадровых назначений

Фрагмент служебной записки без даты, без регистрационного номера

Довожу до сведения.

Процедура отбора воспитанников в текущем году завершена в штатном режиме. Из ста сорока трёх кандидатов рекомендованы к зачислению двенадцать. Процент отсева соответствует среднему показателю за последние тридцать лет, что свидетельствует о стабильности приёмной комиссии, либо о стабильности критериев отбора, либо о том, что оба параметра давно утратили связь с реальностью и просто воспроизводят друг друга по инерции, как давние супруги, которые занимаются любовью по привычке.

Методика обследования не изменена. Полевой сотрудник предъявляет кандидату образец породы и фиксирует реакцию по шкале ОР-3. Шкала содержит четыре градации: «нет реакции», «интерес», «узнавание» и «контакт». Четвёртая градация в методических указаниях не расшифрована. Полевые сотрудники понимают её интуитивно, и это само по себе является частью отбора. Не кандидатов, а сотрудников.

Отдельно: кандидат из посёлка К-14 (карточка № 0078-А). Восемь лет. При контакте с базальтовым образцом держал его одиннадцать минут без видимых действий. Полевой сотрудник отметил: «не изучал, не рассматривал, а просто держал. Образец после контакта проверил лично. Был тёплым. Не от рук. Иначе». Рекомендация: зачислить.