Пётр Шарый – Геологи (страница 1)

Пётр Шарый

Геологи

Человек полагает предел тьме и тщательно разыскивает камень во мраке и тени смертной. Вырывают рудокопный колодезь в местах, забытых ногою, спускаются вглубь, висят и зыблются вдали от людей

Глава 1

«Я не знаю, кто будет это читать. Возможно, никто. Возможно, тот, кого пришлют сюда после меня, – и тогда, пожалуйста, не пропустите. Хотя я понимаю, что просьба «не пропустите» от анонимного автора на мятой бумаге звучит примерно так же убедительно, как форма ГР-2 «Гарантия результата, предварительная», то есть как документ, существующий главным образом для моральной поддержки в бездне документооборота.

Объект существует. Приборы его видят. Данные воспроизводятся. Всё, что я написал в рапортах, правда, и всё, что я написал в рапортах, составляет ничтожную долю правды, потому что правда не влезает в форму. А форма единственное, что принимает Регистрационный отдел, а Регистрационный отдел, в свою очередь, единственное, что принимает Школа, и я начинаю подозревать, что этот закольцованный междусобойчик неслучаен.

На втором курсе нам читали раздел о том, что слово нельзя воспринимать исключительно как способ передачи информации. Что у слова, как у звуковой волны, есть частота, и что порода на некоторых частотах откликается, как откликается кристаллическая решётка на резонансную вибрацию: не разрушается, а перестраивается. Меняет внутреннюю ориентацию. Начинает помнить то, что забыла. Начинает отвечать. Говорить.

В последствии раздел изъяли без объяснений, что в Школе означает: объяснение опаснее самого раздела. Я вспоминаю сейчас и думаю: может быть, весь этот документооборот, все эти формы, приложения, рекурсивные инструкции, всё это гигантское, многослойное, абсурдное сооружение из мёртвых казённых слов существует ровно для одного: чтобы живое слово, правильное слово, то, от которого порода вздрагивает и вспоминает, никогда не было произнесено случайно без ведома Школы? В Школе вообще можно составить целый словарь запретных слов, известных всем, но никто их не произносит. Это как семейные секреты на юбилее: все в курсе, что дядя Гена сидел, но торт едят молча.

Иногда мне кажется, что Школа знала об этом объекте задолго до моей экспедиции. Задолго до моего рождения. Возможно, задолго до того, как появилось слово «задолго». Школьные здания сложены из камня, который не поддаётся классификации, и на вопрос о возрасте этого камня мне ответили молчанием. Молчание в Школе всегда очень информативно и красноречиво.

Первое: объект старше планеты. Это не гипотеза, а фактические данные. Я их проверял до тех пор, пока не кончились способы проверки. Было некомфортно, потому что каждый новый способ подтверждал одно и то же, а подтверждение невозможного с каждым разом становится страшнее.

Второе: объект знает, что я здесь. Я понимаю, как это звучит. Я геолог со стажем, я заполнил больше форм, чем прочитал книг, и выпил больше транзитного кофе, чем имел право по медицинским нормам. Я не склонен к метафорам. Это не метафора. Ночью, когда я ложусь, я чувствую, как что-то внизу, медленно, очень медленно поворачивается в мою сторону. Не телом. У того, что там лежит, нет тела в нашем понимании. Чем-то другим. Вниманием без глаз, но с направлением. Я заполнил на это ощущение форму ФНО-7 «Фиксация необъяснимых ощущений». Там три поля. Ни одно не подошло под формулировку «жутко до усрачки». Четвёртое поле заблокировано. Я начинаю думать, что заблокировали его не потому что ответ опасен для читающего, а потому что опасен для того, кто пишет.

Третье: это не моя планета. Я понял не сразу. Объект ждёт, но не меня. Когда ты не тот, кого ждут, ты это чувствуешь не враждебностью, нет. Вежливым, бесконечно терпеливым безразличием, от которого внутри становится тихо и пусто, как в комнате, где только что вынесли всю мебель. Ты стоишь в правильном месте и стучишь правильным стуком, а за дверью слушают и не открывают. И ты понимаешь: она ждёт другие руки. Школа, подозреваю, тоже это понимает. Школа, подозреваю, понимала это до того, как меня сюда отправила. Просто в Школе проверяют не догадкой, а людьми. Присылают одного, другого, третьего, и смотрят, кто подойдёт, с тем нечеловеческим терпением, которое считает десятилетия за мгновения.

Я ухожу. Не потому что боюсь. Хотя боюсь тоже. Кто говорит, что не боится того, что старше звёзд и умеет наблюдать, тот либо врёт, либо не заполнял форму ФНО-7 в том состоянии ужаса, когда волосы встают дыбом не только на голове.

Финансово-учётный отдел, разумеется, рассматривает мой досрочный уход как нарушение, влекущее пересчёт ресурсного зачёта. «Объект под толщей планетарной породы, древний и внимательный» в графу «смягчающие обстоятельства» не вбить. Впрочем, в эту графу ничего не вбить. Я проверял.

Тот, кто придёт после. Если форма не вмещает то, что ты видишь, запиши в поле «примечания». Поле «примечания» единственная честная графа во всём документе.

И ещё. Не бури в центре. Начни с края. Это не инструкция. Это просьба от того, кто начал с центра и до сих пор просыпается от ощущения, что кто-то огромный и доисторический смотрит из-под породы и вроде бы улыбается. Вроде бы. Это «вроде бы» хуже всего».

Примечание архивариуса: «Обнаружено при повторной ревизии хранилища № 7, между списанными формами за позапрошлый год и коробкой с образцами, которую никто не вскрывал. Конверт открыт. Внутри один лист, рукописный, без даты, без подписи. Бумага стандартная, казённая, ГЖ-4. Чернила выцвели неравномерно: начало написано твёрдо, конец торопливее. В двух местах бумага продавлена, как будто автор останавливался и долго держал ручку на одной точке, не решаясь продолжить. Или решаясь не продолжить, что ещё тяжелее. Классификация документа: отсутствует. Форма для классификации документов, не поддающихся классификации, не разработана, что, вероятно, является единственным разумным решением за всю историю документооборота. Впрочем, «за всю историю документооборота Школы» – это выражение мало кто произносит с уверенностью, потому что «вся история» предполагает начало, а в случае со Школой начала никто не помнит. Документ не зарегистрирован. Автор не установлен. По косвенным данным, геолог-исполнитель экспедиции № 3 на объект К-7791 (Тихая). Экспедиция завершена досрочно. Геолог покинул Школу. Форма выходного интервью подготовлена, но не заполнена. В графе «степень удовлетворённости условиями труда по шкале от 1 до 5» карандашом нарисована смеющаяся фекалия. Документ подшит к материалам планирования следующей экспедиции на объект К-7791. Имя назначенного геолога-исполнителя: в обработке».

Глава 2

Керн – это то, что остаётся, когда вынимаешь из планеты тонкий цилиндр породы и смотришь на срез.

По-хорошему это просто геологический образец. Цилиндр диаметром десять сантиметров, длиной метр. Его описывают, классифицируют, вносят в журнал по форме ГЖ-4 («Журнал кернохранилища, полевой, с Приложением А»). Потом кладут в ящик. Всё.

Геолог смотрит на керн иначе.

Геолог смотрит на срез и видит время, но не метафорически, а буквально, кончиками пальцев. Каждый слой это отрезок, который уже случился и никуда не денется: просто лёг, спрессовался и стал твёрдым. Миллион лет назад здесь было море. Потом не было. Потом снова что-то было, другое, неназываемое, оставившее по себе только давление и тёмную полосу в породе. Планета помнит всё, что с ней происходило. Молча, без заявлений, без жалоб: просто хранит. А если долго держать керн в руках и не шевелиться, начинает казаться, что память эта не совсем пассивная. Что она на тебя смотрит в ответ.

Алекс держал керн в руках и думал о том, что ему пора заполнять форму.

Форма называлась ГО-7/А, «Описание образца, первичное, полевое, со схемой обозначений согласно Приложению Г», и в поле «характер текстуры» нужно было выбрать из восемнадцати вариантов, ни один из которых не подходил к тому, что Алекс сейчас держал. Порода была правильная, слоистый метаморфит, ничего особенного. Но в ней было что-то, что не выражалось ни одним из вариантов и что Алекс чувствовал руками сквозь перчатку. Что-то плотное и долгое, что лежало здесь до того, как у «здесь» появилось название. И что-то ещё, едва уловимое, на самой границе ощущения: пульс. Не буквальный, конечно. Не физический. Но ритмичный, глубокий, идущий откуда-то снизу, из-под породы, как сердцебиение чего-то спящего и огромного.

– Записывай, – сказал Чур.

Алекс посмотрел на него, потом на срез, потом снова на Чура, потому что иногда, чтобы убедиться, что реальность устроена именно так, как тебе кажется, нужно посмотреть дважды.

– Не подходит ни один из восемнадцати вариантов. Я начинаю подозревать, что их специально сделали много, чтобы появилась иллюзия выбора.

– Выбери ближайший. Форма не должна быть точной, Алекс. Форма должна быть заполненной. Это две совершенно разные задачи. А если бы Школа хотела точности, она бы не печатала приложения шрифтом четвёртого размера.

Алекс указал: «параллельно-полосчатая со следами рекристаллизации». Это было неточно, но форма была заполнена, а значит, мироздание пребывало в равновесии, по крайней мере в части, контролируемой Регистрационным отделом.