Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 7)
— Прошла, Сергей… Вот какая сила в бабе! Она такой ходок — и нас с тобой за пояс заткнет, хотя и ты и я побродяжить умеем. Так что нос перед ней нам задирать нечего.
В голосе Вольдемара Петровича была в скупая ласка таежника, и мужская радость. Иногда в такие минуты тонкие губы его вытягивались в прямую линию, а на выпуклом лбу собирались морщины. На какую женщину замахнулся он тогда своими ботинищами в обмотках, не пускал в вагон, такое счастье чуть было сам не отпихнул от себя…
Сергей подбросил в костер сухого валежника и влюбленными глазами вопросительно взглянул на Татьяну Лукьяновну. И она стала рассказывать ему и Эрнсту, рассказывать просто, словно не о себе самой, а о ком-то другом, о чем-то давнем, далеком и полузабытом.
— Мне сказали — его, Вольдемара, расстреляли… Божились, будто видели, где расстреляли и закопали в землю. И документ мне о том на руки выдали. А я не верила, живой он!
Забрали их 3 августа 1919 года, а 15 августа морем увезли в Николаевск, а оттуда — в Хабаровск, в этот проклятый вагон смертников. По-бабьи реву, неужто второй раз овдовела? Живу в Охотске. Товарищи Вольдемара заходят, помогают, кто чем может.
А у купчихи Анки Бушуевой гулянки, пьянки, визг, жеребячий гогот. Злорадствуют над хамьем. Это они нас так ругали. Федька, ее сын, колесом ходит. Каратели, нахватав дарового золота, тоже в гульбе непробудной.
Зима лютая была. Море у Охотска замерзло. Это наших обрадовало. Выходит, японцы внезапно близко не подойдут, врасплох не застанут. А чтобы каратели по телеграфу не запросили помощи, телеграфные столбы спилили, а чтобы не удрали морем, — лодки потопили.
Восстали наши против Колчака 14 декабря 1919 года. Полковника Широких, Бушуиху и управляющего золотыми приисками расстреляли, пьяных офицеров — тоже, а золото и меха увезли в тайгу. Меня с детьми туда, за шестьдесят верст от Охотска, еще раньше отправили и наказ дали — побольше сушить сухарей. Вот и эти самые суматошные дни и разыскал меня якут Иванов. В бумагах полковника Широких на мою фамилию по первому мужу Глузких телеграмма из Хабаровска. И всего-то в ней одно слово «Хлопочи». А перед кем хлопотать? У нас — Советская власть, а там: атаман Колмыков насильничает. Спасибо тому якуту, уговорил-таки офицера за четыре фунта золота перевести Вольдемара, всех охотских из вагона смертников в общую уголовную тюрьму.
Четыре фунта золота! Да где же мне их взять? Проплакала ночь, а утром к старателям. Рассказала им про свое горе, а они ведь какие, за своего — в огонь и в воду. Каждый отсыпал сколько мог, и вот якут повез то золото в Хабаровск. Передал из рук в руки…
К костру подошел Вольдемар Петрович, молча присел на бревно. Сергей даже привстал от удивления:
— Как проскочил? Ведь от Охотска до Хабаровска какое расстояние? Могли и убить или ограбить!
— Так и проскочил, где на собаках, а где на оленях. Кто же знал, что у якута золото?… Везет свои шкурки, свои меха продавать…
Перевели его, Вольдемара-то, из вагона смертников в тюрьму, и всех охотских. Отпугнули смерть золотом.
С низины, оттуда, где о камни-валуны бился горный ручей, потянуло сыростью, в вечерних сумерках расплывались очертания деревьев. Свет от костра падал на раскрасневшееся лицо Татьяны. Сергей смотрел на нее изумленно, восторженно и ждал, что же было дальше. А она притихла и задумалась. И Вольдемар, и Эрнст задумались. Юноша пытался представить себе, как Татьяна Лукьяновна спала с детьми в тайге, на лютом морозе, на срубленных ветках, и ежился от холода.
Каждый думал о своем. Какое было трудное и сложное время, как все запуталось и переплелось.
Его, Бертина, из вагона смертников перевели в тюрьму 12 января 1920 года, а через месяц, 14 февраля согласно отношению уполномоченного по Хабаровскому военному округу освободили совсем. Вольдемар Петрович был измучен и разбит. Невыносимо болела голова. Каждый шорох громом отдавался в ушах. Глаза в красной паутине. Его увезли в партизанский отряд. Ходил и делал все, как во сне. Однажды братва притащила к нему пленного:
— Это же он, Сморчок! Твои мучитель! Делай с ним, что хочешь, можешь сам пустить в распыл…
Да, это был он. Как дурно выглядело это ничтожество, какой вонью несло от него. Тупое, обреченное животное. Бертин брезгливо поморщился, его затошнило:
— Чтобы я о такую падаль пачкал руки? Отведите его куда надо… Пусть допросят и узнают, что стало с остальными смертниками.
А ночью Вольдемару Петровичу стало плохо. Он кричал, размахивал во сне руками и все отдавал команды:
— Огонь!.. Огонь!…
Воспользовавшись наступившей передышкой, друзья увезли Бертина в Благовещенск-на-Амуре и устроили там слесарем в судоходных мастерских при затоне.
— Подлечись, отдохни… Поправишься, приедем за тобой.
И в боях, и в часы затишья Вольдемар Петрович не переставал думать и тревожиться о Тане и детях. Тут же, в затоне, на речном просторе тоска совсем обуяла его. Как-то ей там с двумя детьми? И где теперь она? Если верить последним слухам, то Меркуловское правительство послало на усмирение Охотска не кого-нибудь, а бандита Бочкарева, того самого, что живьем сжег в паровозной топке Сергея Лазо.
Кто-то «на сорочьем хвосте» принес жуткую весть — будто к Охотску подходила японская канонерка и обстреляла его. Рыбаков и старателей, не успевших уйти в тайгу, утопили в море. По золото японцы в Охотске не нашли. Его вместе с мехами, реквизированными у спекулянтов, партизаны увезли вглубь материка. И будто бы вместе с ними ушла и Таня с детьми, пешком… Дошла или замерзла в пути?
Друзья сдержали слово. В октябре они пришли за Бертиным. Недобитые банды белогвардейцев бесчинствовали в Якутии. Вольдемару Петровичу поручили руководить окружной мастерской и артиллерийским складом штаба войск.
А когда на выручку Якутску на четырех пароходах подоспели 226-й Петроградский стрелковый полк, дивизион ГПУ, сводный отряд и другие части, В. П. Бертин, вместе с партизанами, помогал добивать заклятого врага. Сражался он яростно и бесстрашно, так как понимал — если контрреволюция победит, то вся Россия, весь мир на долгие годы превратится в вагон смертников. Он сражался не только за Советы, но и за Таню с детьми, ведь Вольдемар Петрович нашел их в Якутске. Какая это была встреча!…
Сергей сбоку рассматривал обветренное лицо своего нового наставника, его тонкие, темные с рыжинкой насупленные брови, тонкие, плотно сжатые прямые губы, голубые глаза в сетке красных прожилок. Бертин морщился. Не от того, что сердился или был чем-то недоволен, а от головной боли. Она все еще мучила его.. Скупо улыбнулся и, не глядя на жену, попросил:
— Ты им, Таня, расскажи, как уходила из Охотска…
Эти разговоры у костра были для Сергея Раковского таежным университетом жизни. На Алдане он познал новую меру всему, чем живет человек. Сергей хотел только одного — быть таким же мужественным, выносливым, терпеливым и трудолюбивым, как эти простые люди.
Старатели расходились по зимовьям.
— Идите и вы… — тихо сказал Сергей Татьяне Лукьяновне, ей так нравилось это «вы», — а я покараулю…
«Мамка»
Хорошо одному со своими думами у ночного костра. Дремлет тайга. Спят старатели. Дышится легко и свободно. И думы светлы, бегут волнами, одна за другой…
До Незаметного Сергей Раковский добрался 5 октября 1923 года, следуя с партией вольных разведчиков за вьючным транспортом. Как быстро промелькнули четыре года!
Нет, он совсем не жалел о том, что уехал из Иркутска. Что-то там теперь поделывает Николай Тупицын? Раковский познакомился с ним на лекции по монгольскому языку. В тот вечер они случайно оказались рядом. Николай сразу обратил внимание на великолепный нос и кожаную куртку, ладно облегавшую плотную и сильную фигуру Сергея. Познакомились и стали друзьями на всю жизнь.
После военной разрухи учиться было трудно. Можно было получать стипендию или деньги и требуху вместо говядины, но потом за все это нужно было отрабатывать на угольных шахтах Черемхова. Дружки отказались от стипендии и добывали себе средства на пропитание работами на погрузке вагонов и на строительстве моста через реку Ушаковку. Тупицыну к тому же кое-что перепадало за переводы с китайского.
Раковский с увлечением изучал все, что было связано с золотом и платиной. Со второго курса он решил на лето поехать на золотые прииски. Тайга, ее воздух, ее приволье, ее музыка околдовали юношу, и он уже не возвратился в институт.
Неслышно к костру подсел Михаил Седалищев. Проводник любил расспрашивать Сергея на своем родном якутском языке обо всем, что совершалось на земле. Ему казалось, что ученый юноша знает все.
Михаил долго и молча сидел, уставившись немигающим взглядом на золотистые, пляшущие языки пламени. Наконец он грустно проговорил, не меняя позы:
— Сэрэга, мой народ никогда не будет счастливым…
— Почему же? — Удивился юноша. — Якутия велика, богата и обильна, в ней на всех всего хватит.
Проводник молчал. Какую грустную историю рассказал он вчера.
— Был у нас глупый правитель. Разбогател, зазнался и ради забавы такое страшное дело задумал…
Раковский насторожился, хотел что-то переспросить и раздумал, — лучше не прерывать рассказчика, а то еще собьется и опять замолчит.
— Глупый правитель содрал кожу с живого оленя и погнал его в болото на съедение гнусам. С олешка, который и поит, и кормит, и одевает народ… Кричит олень… Кровь с него льет. Гнус мучает олешка. И где он покажется, там вымирают якуты. Собаки вымирают. Олешки вымирают. Скажи, почему — один совершит жестокую глупость, а весь народ — страдай?