Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 6)
Старатели Охотска наотрез отказались сдавать золото колчаковцам и поделили его между собой, припрятав до поры до времени. Так прошел весь 1918 и половина 1919 года.
И вдруг приказ — рабочим и старателям сдать оружие. Собрание было бурным. Протокол вел Вольдемар. Все в один голос заявили — оружие не сдавать. Без ружья человек у золота, что жареная куропатка перед пастью волка. Надеялись, что белякам теперь не до Охотска, да просчитались. Кто бы мог предположить, что всего в пяти километрах от японской концессии пристанет русская шхуна «Михаил» с карательным отрядом из 150 уссурийских казаков и 20 сербов во главе с полковником Широких. Высадились по-воровски и на город напали по-бандитски, ночью. А вел их Федор, офицер царской армии, сын купчихи Бушуевой.
Его, Вольдемара, нашли в сарае. Едва успел засунуть в крышу, в какую-то щель партийный билет. Бертин поцеловал мальчика, прижал к себе жену:
— Держись ближе к нашим… Старатели помогут. Береги малышку, себя и… того, кто появится на свет.
Думал — сразу поставят к стенке, да спасла жадность карателей. В поварню набили человек 150. Четыре дня обыскивали старателей, выворачивали их карманы. Награбленное золото принимал Кузьмин, управляющий приисками Фогельмана. Потом людей стали отпускать, а его, Вольдемара, и еще 11 человек морем отправили сначала в Николаевск, а потом в Хабаровск. Сам виноват, не успел спрятать протокола собрания…
Но пока Колмыков ничего про это не знает и Сморчок не знает…
— Владимир я… — по-прежнему упорствовал на допросах Бертин.
Однажды Вольдемара Петровича вызвали к начальнику охраны, опустившемуся офицеру, пресытившемуся всем: и пьянством, и женщинами, и жестокостью. Осколок царской империи, потерявший веру в царя и разум, без царя в голове. У этого холеного и изнеженного вояки осталась только одна вера — в золото.
— Мы вам устроим личную ставку… — брезгливо вежливо предупредил офицер.
Ввели якута. Иванов! Вольдемар похолодел. Неужели выдаст?
— Узнаешь?
— Володька!!! — Якут жалостливо уставился на избитого Бертина.
— Значит, он?
Якут подавил в себе жалость и торопливо заговорил:
— Зачем бил? Володька гуд мэн…
— Гуд мэн? — офицер привстал, — откуда знаешь английский?
— Американа… Шкурка покупал… Гуд мэн говорил… Зачем бил Володька?
— Он оружие не сдал, понимаешь, что это значит в военное время? — вскипел офицер.
— Такое ружье? — якут показал на винтовку.
— Ну, за такое его бы на месте расстреляли. Охотничье ружье не сдал…
— И я не сдал…
— Но ты охотник.
Якут неодобрительно покачал головой, мол, грамотный, а плохо соображаешь.
— Володька золото ходил? Золото хорошо искал? Твоя золото забрал. А Володька зачем забрал? Тебе золото надо? Да? А кто золото искать пойдет? Всех вагон посадил… Ружье… Э-э! Кушай тайга надо? Чем стреляй дикий олени, медведь? Шалтай-балтай, плохой человек придет, волк придет, чем пугай?
Кажется, своеобразная логика якута дошла до офицера. А возможно, как и все колчаковцы, он тоже решил заигрывать с якутской знатью, или в нем заговорила жадность? Не с пустыми же руками приехал этот разбитной охотник? Офицер угостил якута спиртом, велел поднести и Бертину. Как во сне, Бертин отодвинул чашку, он вообще не пил. В голове, трещавшей от боли, гвоздем сверлила мысль — в Хабаровске теперь все продается — и жизнь, и смерть. Неужели якут Иванов пришел торговаться, выкупать его и товарищей? Кто же подослал его на такое дело?
— Ты, папаша, что привез? — Все более пьянел и добрел офицер.
— Шкурка привез… Белка, соболь. Порох, дробь, чай давай — соболь получай.
— А золото не привез?
— Тьфу, золото! Золото э-э… — охотник покрутил пальцем у виска, оно, мол, разум людям мутит, человека волком делает.
— А ты кого хотел бы забрать из вагона, фамилии знаешь? И что я буду иметь за это?
Бертин вздрогнул. Неужели якут назовет фамилии и выдаст всех.
— Твоя лучше знай. Кого в Охотске взял? Всех отдай. Гумага давай — Володька тебе золото, ты — спирт, порох, дробь давай. Богатый будешь! Долго жить будешь!
Офицер грязно выругался и расхохотался.
— Святая наивность! Долго жить буду… Ты мне сейчас золото давай! Четыре фунта золота можешь достать? В бутылке принеси, вместо водки…
— Начальник, бери соболь… Жена, девка шибко любить будут. А золото — тьфу!
— Четыре фунта золота — не меньше…
— Ол рай… Гут мэн — якут заторопился уходить. — Моя пошел. Золото? Тьфу… Володька — гут мэн! Четыре фунт… Ол рай! Моя собирай золото! — Вернулся. — Зачем бил Володька? Как он ходи, искай золото? Больной Володька — три фунта золота… Ол рай, Володька — четыре фунта золота.
Охотник и офицер ударили по рукам. За бутылку спирта якут оставил шкурку соболя.
«Теперь в Хабаровске все продается — и жизнь, и смерть. Однако, где якут достанет столько золота?.. И успеет ли? Ах, какой молодец… Какой умница… Гут мэн… Ол рай… А может, все это во сне!».
Наставник из вагона смертников
В 1923 году Бертины жили на Незаметном в такой же зимовке, грубо и крепко сколоченной из неотесанных бревен, как и Сергей Раковский. Нары в три яруса, вместо окон бязь или бумага. Лишь пол да столы на чурках — тесаные. Зимой барак отапливали железной печкой, которую на Алдане почему-то называли камбузом.
Когда к Вольдемару Петровичу кто-нибудь приходил, то жена его, Татьяна Лукьяновна, покидала барак, так в нем было тесно. Как и все, Сергей называл ее «мамкой» за то, что она кормила пятнадцать здоровенных проголодавшихся на работе старателей и, как и другие жены, мыла полы у холостяков, стирала на них и шила. Татьяна великолепно стреляла из винтовки. Днем она готовила на всех, а ночью, пока муж тревожно спал, караулила семь пудов казенного золота и два пуда драгоценного металла, намытого старателями и еще не сданного государству. Все это несметное богатство день ото дня росло и хранилось у нее в обычном деревенском сундуке.
По вечерам люди собирались у костра, пели «Ревела буря, дождь шумел», «Во солдаты меня мать провожала», «По Дону гуляет казак молодой». «Смело, товарищи, в ногу!», плясали под гармошку или до позднего часа рассказывали о прожитом, мечтали от том, какая будет жизнь при коммунизме.
Сергей знал многие песни, охотно подпевал. Но были и такие, которые он выучил на Незаметном.
Татьяна почему-то особенно любила эту задорную песню. Может быть, потому, что в ней так просто и понятно отразился дух деревни, ее настроение, ее колебания, сама жизнь. Она тоже подпевала. И лобастый Юра Билибин, прибывший на Алдан в 1926 году, подпевал, хотя голос его не всегда попадал в лад со всеми.
Старатели — бывалые партизаны, чекисты, как-то сразу приняли Сергея в свою среду за его открытый, общительный характер и неутомимость в походах, за то, что он балакал по-якутски и умел ладить с местными жителями. И наконец, за то, что был самым грамотным в артели и не кичился этим. В Иркутске Раковский учился на факультете права и хозяйства восточного отделения внешних сношении и в институте золота и платины. Ушел со второго курса, так как жить было не на что.
Для Вольдемара Петровича Сергей был находкой. Он разбирался в горных породах, умел грамотно вести шурфы и заносить на карту. Всю эту работу и взвалили на него.
В. П. Бертин.
Зря так убивалась и плакалась тетя Лена. Да, волны бурных событии выплеснули его далеко за Кяхту, в непроходимые и необжитые пади Алдана, к суровым людям, но именно здесь он встретил настоящих друзей и «причалил к золотым берегам своего счастья», как писал он тете Лене.
Костер разгорался все ярче. Золотистые языки пламени весело плясали над красными углями. Как уютно, совсем по-домашнему потрескивали они и покрывались синеватым пеплом. Сергей Раковский слушал Татьяну Лукьяновну, полураскрыв рот. Эта приятная женщина была для него таким же открытием в жизни, как и ее муж Вольдемар Петрович. Она ничем, совсем ничем не походила на кяхтинских миллионерш, и все же по-своему была неповторимо хороша. Он догадывался — ей приятно было вальсировать с ним под хрипловатую гармонь. Да, Татьяне нравилось кружиться с этим большеглазым парнем, стеснявшимся крепко, по-мужски обхватывать ладонью ее сильное, гибкое тело. Среди всех старателей, партизан или отвоевавшихся красноармейцев он был самым образованным и мягким, самым предупредительным и скромным. Учился в политехническом практическом… Слова-то какие, сразу и не выговоришь. Сергей столовался у нее вместе с Эрнстом, братом Вольдемара, круглолицым красавцем. Два парня, и такие разные! Эрнст с усиками, если принарядить его: красавчик-офицерик или разбитной приказчик. У Сергея длинное лицо, большой симпатичный нос, густая шевелюра жестких темных волос и глаза, глаза, — всегда вопрошающие, вечно ищущие что-то. Татьяне казалось, что Сережа знает все, о чем его ни спроси. Но рассказывать он не любил. Может быть, потому что не умел, зато слушал других до рассвета. Весь уйдет в себя, задумается и слушает. А может, уже и не слушает, а думает про свое. Сидит, согнувшись, как-то боком, словно боится спугнуть кого-то своим тревожным взглядом. Когда Эрнст мимоходом проговорился о том, что Татьяна одна с двумя детьми пешком прошла из Охотска в Якутск, то Сергей не поверил этому, так как хорошо знал по книгам эти суровые, скованные страшным морозом сотни верст тайги, гор и болот. Пешком, с двумя… Зимой! Он застенчиво спросил у Вольдемара Петровича, так ли это? Тот скуповато и просто подтвердил: