Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 5)

Бертин застонал, или показалось? Вольдемар снова забылся. Да, после тех событий жизнь закатала его, как жухлую траву перекати-поле. С Забайкальской железной дороги ушел на винокуренный завод. Выслужился до машиниста, можно было бы осесть и остепениться. Так нет же, потянуло на Лену, на прииски «Средний» и «Крутой» Надеждинского и Витимского горного округа. Там и заразился «золотой» болезнью. Не сразу. Зиму 1911—1912 годов все еще слесарил в пароходстве Громова, на холодной реке Лене, суровой и раздольной, как сама Сибирь. А мысли, душа, сердце были уже в тайге, на безымянных золотоносных речках. Ни ленский расстрел рабочих, ни слухи о каторжной жизни на приисках не испугали и не остановили его. Летом Вольдемар устроился старателем на прииск «Хомолоко» Витимского горного округа. Вот это была жизнь! Не сладкая, зато — один на один с тайгой, сам себе и царь, и судья. Сопки, реки, луга — все твое, все для тебя. И это новое, такое сильное ощущение, постоянный азарт, — ловить фарт, удачу, счастье за хвост, находить, промывать и по крупинкам собирать золото! Какое оно тяжелое и совсем не блестит! Никчемный пирит сверкает куда ярче, что красный мухомор перед буроватым белым грибом. А какая разница, ежели их пустить в дело!

Прослышал — на реке Чаре собирают драгу. Машина сама за человека будет выгребать породу, мыть золото. Не утерпел и подался к новинке, чтобы своими руками пощупать и собрать ее.

А тут и войной запахло. Встал вопрос, кого защищать? Царя, который под окнами своего дворца расстрелял рабочих? Золотопромышленников, расстрелявших старателей на Лене только за то, что они не хотели есть тухлую конину и отдавать на грязную потеху своих жен управляющим? Пусть хозяева сами идут в окопы кормить вшей и защищать свои миллионы…

Вольдемар Бертин сменил паспорт и стал Василием Глуховым, вятским отходником. И пошел он гулять по Сибири, Однако, не дремало и царево око. Полиция схватила его в механической мастерской на прииске «Андреевском» Витимского горного округа. С мая по декабрь 1914 года Бертина держали в тюрьме за уклонение от воинской службы. Потом кто-то из чиновников сообразил — и ведь царю для войны нужны не только солдаты, но и золото. Чем кормить такого человека за казенный счет, пусть-ка он постарается во славу царя-батюшки, носит драгоценный металл на алтарь отечества. На каких только приисках не побывал старатель до осени 1916 года, пока его не забрили в солдаты и не погнали в окопы.

Вольдемар Петрович Бертин и с ним еще около семисот нижних чинов не захотели воевать ни за царя, ни за Временное правительство. Август, самый сытый и благословенный месяц в тайге, стал для Вольдемара Петровича невезучим. Его, солдата Первой запасной артиллерийской батареи, как и сотни других, командование Пятой армии арестовало и 25 августа 1917 года посадило в Двинскую тюрьму за то, что он не поддержал Временное правительство и отказался от участия в наступлении, за агитацию против войны. В сентябре всех их из Двинска отправили в Москву, в Бутырскую тюрьму.

И все же Вольдемар Петрович пошел в бой. На этот раз сам, по своей доброй воле. Это было в октябре, когда рабочие Красной Пресни последовали примеру рабочих Петрограда. От тех памятных дней сохранилась фотография двинцев с плакатом над ним: «Вся власть Советам! Привет Московскому Совету рабочих и солдатских депутатов!» И подпись:

«Солдаты Пятой армии Северного фронта и красногвардейцы команды «Двинцев» — активные участники в борьбе за победу Великой Октябрьской социалистической революции в 1917 году».

Если бы Сморчок увидел этот снимок, а карательная экспедиция Колмыкова могла связаться с Москвой!.. И дернуло же его тогда оставить Москву. Сколько же туда позже прибыло латышских стрелков! Какая это была бы хорошая компания!

Потянуло в тайгу. Советской власти нужно золото, и он найдет его! Бертина отпустили, но разве он мог предположить тогда, что мутная волна контрреволюции, подобно цунами, перекинется за Урал а Сибирь и на берегу Охотского моря накроет его.

Карательным отряд полковника Широких арестовал большевиков-активистов Охотска 3 августа 1918 года и препроводил их в Хабаровск в распоряжение атамана Колмыкова. И вот почти полгода держат их в вагоне смертников. Бьют до потери сознания. Почему же не расстреливают? И чего белые хотят от него? Чтобы он сам добровольно вынес себе смертный приговор, признавшись в том, что и в Охотске был активным сторонником Советской власти? Бертин застонал от холода. Кто-то накрыл его теплой тряпкой, и он чуть слышно выдавил из себя:

— Не падайте духом, товарищи… Крепитесь… Не долго им осталось зверствовать.

Что-то она, Таня, жена с ребятами одна без него делает теперь в Охотске? Жива или умерла с голоду?

Вспомнил, как своими ботинищами в обмотках чуть было сам не отпихнул от себя свое счастье. Такая женщина — богатырша! В вагоне присесть негде, а она лезет.

— Тебе говорят, нету места… — прикрикнул Вольдемар, замахиваясь ногой, а у самого сердце так и екнуло. Какое хорошее, круглое, разрумянившееся лицо. В самое сердце ранили его светло-зеленые глаза. Осадила она Вольдемара, легонько эдак отпихнула и втиснулась в вагон.

— Ишь ты, какой аника-воин нашелся. Места нет…

Ему бы свести все на шутку, да на языке словно гиря повисла. А солдаты уже сдвинулись поплотнее и освободили для нее место. Балагуры навострили языки. Тут и Вольдемар подсел бочком, надо бы извиниться, а он сразу — кто ты, куда едешь да откуда?

— Солдатка я. Вдова. Мужа в шестнадцатом убили. Служил в шестой роте лейб-гвардии Преображенского полка. Вот вроде тебя, такой же… здоровый был, а только на меня никогда сапожищами не замахивался.

Бертин покраснел, уж лучше бы она ударила его, чем так попрекнула.

— После Японской войны из Витебской губернии переехали мы под Никольск-Уссурийск. Крестьянствовали. А теперь, как вас, мужиков, позабрали всех на войну, кочегаром на паровозе работаю.

Поезд медленно продвигался к Благовещенску. Значит — вдова. Вот оно, счастье-то. «Не упустить бы. Как же открыться ей, чтобы не обиделась, а поняла, мол, всерьез это. Слово толковое стоит целкового, да где его взять. Ласковое слово не только человека, а и кость ломит, оно что весенний день. Да как подобрать такое слово? По-солдатски, дрогнувшим голосом, рубанул сплеча, признался:

— Нравишься ты мне, Татьяна Лукьяновна… Выходи за меня, будь моей женой…

— Вот это жених! Да как я с тобой буду горе мыкать, коли ты с первого знакомства ботинищем чуть не убил меня!

Экая на язык! Поджал губы, отошел.

— Да ты, Вольдемар, уж не жениться ли надумал?

— Взял бы… Мне как раз такая жена и нужна.

Видимо, и солдатка почувствовала, мужик-то не на шутку призадумался. Тихонько расспрашивает попутчиков, не знают ли, что за человек такой. И все словно сговорились, одно твердят — серьезный мужчина, не пьет, не курит…

С нетерпением ждал ее приезда в Охотск. Из Благовещенска она должна была прибыть на шхуне Елизарова. Скупой и жадный судовладелец не захотел тратиться на лоцмана, и шхуну никто не встретил, чтобы провести в бухту. А тут шторм поднялся. Руль сорвало. Утлое суденышко скрипело и трещало. Людей загнали в трюм, и они там в смертной тревоге два дня ждали, когда разбушевавшееся море или проглотит их, или разобьет о камни. А у Тани на руках дитя пятимесячное.

Лишь на третьи сутки на море установилась мертвая зыбь. Измученные пассажиры вышли на палубу и снова увидели далекие огни Охотска, Вольдемар на лодке добрался до шхуны и снял с нее жену с ребенком. Недолго они в счастье и согласии пожили на прииске. Бертин заболел цингой и выехал в Охотск подлечиться. Вот и подлечился…

И кто только выбрал это место для Охотска, кто разбросал его так на Тугузской кошке — неширокой косе. Домишки зажаты между рекой Кухтуем и морем, беспокойным в часы большого прилива и отлива. Деревянные строения, покрытые корой лиственницы, с тревогой заглядывают подслеповатыми окнами в морские просторы, откуда плывут и плывут к берегу японские суда. Особенно зачастили они сюда после русско-японской войны, когда Николай II уступил японским концессиям самые рыбные «квадраты» Охотского моря. Ловят японцы рыбу, а не упускают случая сунуть свой нос и запустить загребущие руки и в золотое дело.

Купчихе Анне Бушуевой и другим русским скупщикам японцы — поперек горла. Обидно, когда и меха и золото мимо уплывают черт те знает к кому. Однако, когда царя расстреляли, а Совдепы национализировали прииски промышленников Кольцова и Фогельмана, вся эта свора тунеядцев неожиданно воспылала нежностью к чужеземцам и взирала на японцев, как на единственных своих спасителей. В случае чего было куда бежать.

Какая сложная обстановка! Москва в огненном кольце. Колчака из Омска прогнали и расстреляли в Иркутске, а больше сил у Ленина, видимо, не хватило, чтобы отбиваться и на Западе, и на Юге, и на Севере, и одновременно нанести смертельный удар по врагу на Дальнем Востоке. Образовалась дальневосточная республика. Вроде бы и Советская власть, а вроде и учредилка. Поступила строжайшая ленинская директива — японцев не задирать, повода им расширять интервенцию не давать.

До Москвы далеко, а бронированный кулак Японии и Америки — вот он, совсем рядом. Ожили беляки. Вся нечисть повылезла из щелей. Их кормят, одевают и обувают, им дают оружие и боеприпасы, пусть только бьют большевиков.