Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 4)
Да как же это отец Дмитрий раньше не догадался о том, каким жалким лепетом звучали его поповские наставления сыну в сопоставлении со всем этим миром борений и страстей, которые окружали Сережу и будили в нем горячее желание быть и честным, и умеющим переносить любые трудности.
Интеллигентные коммерсанты. Нет, нет, если и не он, отец Дмитрий, то и не они были наставниками Сережи. Да, он жалел детей, был глубоко убежден в том, что кто рано начал жить по расчету, тот рано стареет душой и сердцем. Он не мог и не захотел лишить Сережу безмятежного детства и светлых радостей. А все же в свое время следовало бы внушить ему: честность бессребреников в наш суровый век старомодна. Когда ради ненасытной корысти и честолюбия бессмысленно и жестоко истребляются миллионы людей, тогда надо и самому быть трезво расчетливым. А Сережа рос романтиком. Почему? Кто его воспитал таким?
— Ты воспитал его таким… — услышал он громовый голос бородача с винтовкой за спиной и красной материей на солдатской папахе. — Когда ты похоронил жену, то как поступил? Очертя голову бросился из Могилева в Кяхту. С такой кучей детей и такие романтические переживания.
Отец Дмитрий хотел возразить что-то, однако бородатый солдат куда-то исчез. На его месте сердито размахивал руками поп Иоанн:
— Когда ты восхотел, чтобы Сергей стал пастырем духовным, то что глаголил в ярости нетерпимой? «Кто будет стоять у врат жизни и смерти, окунать в купели новорожденных и сметать в могилы опавшие листья с древа человечества?» Чьи слова? А чем кончил ты? Исступленным воплем в окопах, залитых дождями и отравленных газами, ропотом против Гришки Распутина и царствующих особ. От бога и его помазанника — царя отрекся. Сан священника снял и мечешься гонимый, яко трава перекати-поле… А то забыл, что ропотом своим раздражал всевышнего. Людей миллиарды и все они копошатся, и у всех страсти и злоба. И нет такого бога, который мог бы разобраться в людской глупости.
— И то правда, вся и все — в смуте превеликой. — соглашался отец Дмитрий. — Но сын мой, почему бы ему не поучиться жить у кяхтинских миллионеров?
Как болит голова… Куда запропастился отец Иоанн? Опять появился этот бородач с винтовкой и красным бантом на шинели. На глазах отца Дмитрия он страшным ударом приклада сбил с царя Николая II и кайзера Вильгельма короны, и, сверкая золотом, алмазами и подпрыгивая, они со звоном покатились по булыжной мостовой. Отдышавшись, бородач в упор спросил отца Дмитрия:
— А что ты знаешь о своем сыне, о его судьбе, о его звезде? Кяхтинские миллионеры… Да они скоро станут козявками в сравнении с твоим сыном, слышишь ты… И будут у него другие наставники…
Что-то тяжелое навалилось на отца Дмитрия, в ушах забили колокола, в глазах поплыли фиолетовые и зеленые круги…
Очнулся, и вот ведь какое наваждение, — снова эта Кяхта. Сборы в дорогу. На войну… Духота пришла из пустыни Гоби. К ночи тучи сгустились. Вслед за вялыми порывами ветра блеснули молнии, загремел гром.
Какой тяжелый день! Бледный офицерик вытянулся и замер у полкового знамени. И все эти люди, объятые смертельной тоской и склонившие обнаженные головы, смотрели на своего полкового священника. Его проповедь не подняла их духа. Ему, отцу Дмитрию, и самому не хватало воздуха. Слова казались такими жалкими и ничего не значащими. Может быть, это оттого, что его не оставляла острая боль в сердце. Как тут они, пятеро детей, проживут без него одни. Сергей не отходил от отца. Чтобы не выдать своей тоски и боли, уткнулся в книги и в карту Монголии, Сибири и Дальнего Востока.
— Зачем они тебе, Сережа? Ты хочешь быть ученым-географом?
— Вот здесь, на севере, я открою для себя свою Америку, папа.
— Но ома давно открыта!
— Нет, папа, не открыта. В этих краях только побывали, а чем они богаты, где лежат богатства, — никто толком не знает. Вот посмотри, какое белое пятно — от Якутска до Охотска. Тут всю Западную Европу разместишь.
Как он повзрослел… Прощаясь, Сергей судорожно обнял отца. Грянул оркестр, и под его медные звуки полк тронулся к Селенге. И вдруг сухой треск оглушил всех. Молния ударила в древко полкового знамени и контузила офицерика. Какое мрачное знамение…
И завертелось, закрутилось на ухабах грязное окровавленное колесо войны. Этот нахальный ультиматум Вильгельма. Эти погони за призраками. Охваты с флангов. Блицкриг, окружение и полное уничтожение русских, — что только не грезилось и не мерещилось кайзеру, и все, все это вскоре было похоронено, и навсегда! Призраки уступили место жестокой правде жизни — изнурительной позиционной войне, с окопами, с минными нолями и волчьими ямами, с методическими кошмарными огневыми налетами артиллерии.
А русский медведь только еще просыпался…
Да, Сергея, сына своего, он, отец Дмитрий, не знал. И его звезду, его судьбу не сумел предугадать. И все же в характере юноши было многое от отца. Эти порывы в неведомое, это смутное стремление куда-то, эти зыбкие волны переживаний, это вечное смятение и души, и сердца, никогда и нигде не находившие покоя.
…Вихри враждебные веют над нами…
Совсем недавно это запрещалось петь. Как же все переменилось! Весь мир корчится в страданиях, в великих родовых муках. А ведь что-то должно родиться в этих муках и тоже великое. Разумеется, у Сергея появятся новые наставники, но будут ли они мудрее его, отца Дмитрия?
Такое смутное время. Каждый утверждает и отстаивает свою правду, а какая подлинная? Разберется ли в этом борении страстей Сережа?
И разве только он, отец Дмитрий, один оказался плохим провидцем. Кто еще из кяхтинцев мог предположить, что в Могилеве династия царей Романовых найдет себе могилу, а Октябрьская революция осенит Сергея сжечь за собой все мосты и решительно выйти на новую дорогу. Что среди наставников его будет ямщик, увозивший Чернышевского в Вилюйскую ссылку, и коммунист из вагона смертников. Кто мог угадать в любознательном парне из Кяхты человека, который найдет для молодой Советской Республики столько золота, что все кяхтинские миллионеры вместе взятые будут выглядеть рядом с ним жалкими нищими…
Ничего не знал о своей звезде и сам Сергей Раковский, выехавший в 1918 году, после окончания реального училища, из Кяхты в Иркутск. Однако вскоре мутная волна интервенции и контрреволюции захлестнула и Восточную Сибирь.
1 октября Сергея Раковского мобилизовали в колчаковскую армию и погнали на братоубийственную войну рядовым инженерной роты 8-ой Сибирской дивизии. Всего лишь на год хватило у него сил и терпения наблюдать, как смердили, окончательно разлагаясь, последние отребья царской армии. В декабре 1919 года в городе Канске рядовой Сергей Раковский перешел на сторону Красной Армии. В январе 1920 года его зачислили в отдельную телеграфно-телефонную роту штаба 5-й Красной Армии. В июне роту из Канска перевели в Иркутск, где она была переформирована в запасной телефонно-телеграфный дивизион.
Счастье и удача заулыбались юноше… В октябре 1920 года Раковского откомандировали для продолжения учебы в институт. Какую чудесную путевку в жизнь дала ему Красная Армия! И все же наставниками его стали не старые профессора Политехнического практического института и Государственного университета, куда он перешел после реорганизации института.
А кто же?
По рукам с дьяволом
Бертина полуживого втащили в вагон. Вытирая пот рукавом, конвоир беззлобно выругался:
— Тяжелый дьявол и совсем бесчувственный… Сморчок уж как старался, из сил выбился, а он — молчит — двужильный… Хоша бы для оммана простонал, взмолился, что ли, уважил бы палача, он страсть как любит, когда перед ним ползают на брюхе, хлебом не корми.
Сморчок, плюгавый человечишко, бесцветное ничтожество, как-то сразу невзлюбил крупного и лобастого Бертина. И хотя всех в вагоне ожидала смерть, арестованных в Охотске изо дня в день продолжали таскать на допросы. Сам Сморчок вопросов не задавал, а, собрав все силы, бил и бил свою жертву, привязанную к скамье. На белом теле Бертина вздулись кроваво-синие рубцы. Однако жертва молчала. Бертин считал ниже своего достоинства выказывать свою слабость перед безбородым уродцем. В банде Колмыкова он вымолил себе должность палача из грязненького честолюбия — поплясать на живых людях, геркулесах от рождения и тем доказать свое превосходство ничтожества, обиженного природой.
— Нет, ты не Владимир… Ты… Ты… — Сморчок боялся выговорить свою догадку, страх наполнял все его существо, и от этого удары становились слабее.
Да, он не Владимир, а Вольдемар. Не русский, а латыш. Если белые узнают про это, тогда сразу — конец. Они давно уже объявили о том, что расстреляют латышей за то, что они охраняли Ленина и не продались иностранной разведке. Только бы в бреду или во сне не проговориться. Боли утихали. Ныли раны. Почесать бы их или примочить тепленькой тряпицей.
Закрыл глаза и сразу провалился во тьму. Вокруг поплыли зеленые круги, золотые пески, в ушах зашумели разлапистые сосны. Запахи смолы кружили голову. И с чего это отец-железнодорожник оставил благодатную Латвию и махнул в Сибирь? Вместе с отцом и он, Вольдемар, стал бродягой. В поисках куска хлеба парнишка пятнадцати лет укатил в Маньчжурию, где на станции Цицикар устроился учеником слесаря. Прокладывали Китайскую восточную железную дорогу. А через год он уже слесарил в депо Илаирской на Сибирской железной дороге. О позоре Цусимы и Порт-Артура и расстреле перед Зимним Дворцом услышал на станции Тайга. В кого стреляли, сволочи!..