Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 3)
Зато как оживлялся юноша, когда те же люди вспоминали про купеческий тракт из Кяхты в глубь России, про бурятский дацан — буддийский монастырь с выгнутой черепичной кровлей на берегах Джиды, про долины Удунги и Темника, про подъем и спуск с перевила Хамар-Дабан. Этот тракт был втрое короче почтового и содержался на средства кяхтинских купцов. По этой дороге они увозили за Урал чай, а вот каким путем добирались до золотых приисков — держали в секрете.
Что-то отчужденное было во взгляде Сергея на подвыпивших купчиков, самодовольных и счастливых. Неужели ему самому не хотелось быть таким же удачливым и богатым? Отец Дмитрий знал, что сын читает и Чернышевского, и Добролюбова. Однако не было никаких признаков, которые показывали бы, что сын мечтает революционным способом перекроить этот прокисший, купеческий мир.
Иконы в соборе чем-то раздражали сына. Не тем ли, что и в храма божием они несли на себе горький и ядовитый привкус мирского блудословия. Христос и другие великомученики намалеваны истощенными от молитв, физических и духовных истязаний. По характеру своему все эти темные, постные, аскетические изображения и обрамляться должны бедно. Однако церковь и купцы смотрели на все своими глазами. Каждое истощенное муками и пытками тело они заключили в серебряные и золотые оправы, усыпанные драгоценными каменьями. Это были их боги, ублажавшие все потребности барышников со дня рождения и до гроба, до самой могилы. Не рано ли Сергей уразумел этот разврат в святом храме?
Богатого и крестили, и венчали, и хоронили не как бедного. И на пороге в могилу все эти миллионеры, люди с тугой мошной, чувствовали себя хозяевами жизни и в молитвах своих бойко торговались со всевышним.
— Господи, ты видишь, я тебе приносил, приношу и когда умру, чада мои будут даровать тебе. Но и ты, господи, не забудь щедрот моих, сними с меня грехи мои, очисти душу мою от скверны. И там, в царстве твоем, и на страшном суде замолви за меня словечко свое.
Они покупали господа бога, как покупают адвоката и защитников в своих мирских делах и расчетливо для перестраховки выбирали себе в заступники кто божью матерь, кто Николу-угодника, а кто иных святых.
Раскошеливаясь на строительство новых церквей и украшение старых, торгаши в мольбах своих к всевышнему требовали себе и там, на том свете, лучшие места, и не в аду и геенне огненной, а в раю, на кисельных берегах, у молочных рек, среди пышнотелых ангелов и ангелочков.
Не это ли раздражало Сергея и возвело между ним и церковью незримую стену отчуждения? Отец Дмитрий горестно наблюдал за тем, как машинально крестится Сергей, думая о чем-то своем.
По какой же стезе пойдешь ты, отрок мой?
Гром с чистого неба
В 1919 году в Троицко-Савск и Кяхту пришла весть, поразившая всех сильнее грома и молнии с чистого неба. Отец Дмитрий, отмеченный за храбрость на поле брани золотым наперсным крестом на Георгиевской ленте, снял с себя сан священника, уехал от какой-то кооперации в деревню, заболел там тифом и умер в Гомеле.
Тяжело расставался он с истерзанной землей. Знал, кончаются дни его, надо бы всеми помыслами устремиться к богу, а не мог. Во что верил! Ради чего убил всю жизнь свою! Как поздно прозрел! Вот почему и перед бездной могильной мысли и дух его исступленно бились в мирских тревогах: а как Сергей и все они, дети его, и сестра Елена? Кто теперь будет их наставником, их кормильцем и поильцем? Сколько лет сам прожил среди миллионеров, а денег не накопил. В него и дети пошли. Старомодно честные, бесприютные, романтики. Не восприняли жестокую правду жизни. Сергея, наверное, мобилизовали в армию. Кто? Колчаковцы или красные? Разберется ли он в сумятице времени или завязнет и утонет в какой-нибудь заезженной колее с офицерьем, потерявшим все — и честь, и человеческий облик?
Припомнил последний приезд в Кяхту Ивана Ивановича Попова. Сверстники Сергея, отроки и отроковицы, гужом бродили за тестем Лушникова. Сережа приходил домой к ночи, возбужденный: на Селенге он наблюдал, как вблизи могилы декабристов пароход замедлил ход и дал протяжный гудок. Капитан обнажил голову и замер в скорбном молчании. После этого и пошло, и пошло. Как же интересно рассказывал про декабристов Иван Иванович! Оказывается, тесть его, Алексей Михайлович Лушников, был любимцем Бестужевых, и декабристы не раз останавливались у него в доме. Отцу А. И. Лушникова они передали 86 портретов декабристов, которые увидели свет лишь в 1905 году. Э-эх, дитя неразумное. Ему бы лучше уразуметь, как Лушниковы наживали миллионы, и расспросить Ивана Ивановича об этом подробнее, а он, как и другие, больше интересовался вопросами, где и как научились плавить чугун, слесарить и делать токарные и ювелирные работы, лечить, плотничать декабристы? На скольких европейских языках говорили они? Какие науки изучали в каторжном университете, в казематской академии?
Как давно это было. Звездной ночью отец Дмитрий сидел с сыном на крылечке и с тревогой слушал его сбивчивую речь.
— Папа… а почему декабристы назвали Кяхту «Забалуй-городок» и Вавилоном? А это правда, что знаменитые и в торговле, и в литературе, и в науке Боткины — из Кяхты?
— Да, да… — все подтверждал отец Дмитрий в надежде, что сын его будет таким же предприимчивым, как кяхтинцы, сумевшие несмотря на такую отдаленность установить прямые связи с высшим светом Петербурга и Москвы, — А что тебе, сын мой, больше всего нравится в декабристах?
— Мужество и честность, папа, и умение все делать. Ты знаешь, как буряты звали Николая Бестужева? Улан-Норок — красное солнышко… Золотые руки. Золотой человек. Золотая голова. Золотое сердце. Вот бы и мне уметь все, как умели они…
Так вот что больше всего запомнил Сережа из рассказов Ивана Ивановича! Так вот почему сын был так глух к словам отца о боге и поповстве! Ну, разумеется, подростку куда было интереснее слушать рассказы о том, как кяхтинские Боткины и Гумновы, Баснины и другие купцы-вольнодумцы еще во времена, когда был живым А. С. Пушкин, посылали на Петровский завод чай и продукты декабристам, чем слушать в церкви и на кладбище отпевания мертвых и вопли о них.
Отцу Дмитрию и самому не верилось, что всего девять лет до приезда его детей в Кяхту по ее улицам ходил человек, который часто забегал к Бестужевым в мастерскую, бывал в их огромном, прочно сбитом деревянном доме, с двумя трубами и семью окнами. Что этот человек, Алексей Лушников, вместе с Б. В. Белозеровым по просьбе Бестужевых и Горбачевского отправился в Иркутск, где встретился с Волконским, Трубецким и другими декабристами, а после доставил их письма и посылки в аристократические семьи Москвы и Петрограда. Выходит, Алексей Лушников был обласкан не только декабристами, но и их родственниками и он своими глазами видел, от каких житейских благ отказались Бестужевы, выступив против царя за народ.
Разумеется, Сережа слышал и кяхтинские предания о Н. Г. Чернышевском, и они оставили в его душе свой след. Кяхтинцам доподлинно было известно — Николая Гавриловича в Кадае «строго содержат и никого к нему не пускают, а он много пишет и рвет». Кяхтинцы знали, когда Чернышевского из Кадаи перевели на Александровский завод Нерчинского округа и посадили там в отдельную камеру от поляков, участников восстания 1863 года. Самовар и обед ему приносили отдельно. Без надзирателя никто не, мог войти в его камеру. Напуганный Парижской коммуной царь приказал жандармам упрятать Н. Г. Чернышевского еще «надежней», в места «хуже каторги», в Вилюйск.
Даже он, отец Дмитрий, с искренним интересом слушал всю эту давнюю бывальщину. Какое же сильное впечатление она должна была производить на подростка. Ведь это со слов сына, горячих и взволнованных, он услышал о том, как на одной из станций приятель А. М. Лушникова — Б. В. Белозеров узнал Чернышевского. И хотя жандарм увел его за перегородку, чтобы проезжие не видели «преступника», Белозеров успел попить с ним чаю и перекинуться несколькими словами. Николай Гаврилович внешне казался спокойным.
Воспользовавшись тем, что жандарм, довольный поведением «преступника», увлекся чаепитием, Б. В. Белозеров вышел к рослому и сильному ямщику-якуту и незаметно вручил ему плиточный чай, табак и деньги.
— Как звать тебя, молодец? — вопрос был задан по-якутски.
— Колланах, бачка…
— Хорошего человека везешь… Не вырони, осторожно вези… Чай и табак возьми, а на деньги в дороге купишь ему что-нибудь теплое… Да чтобы жандарм не видел…
— Мая понимай, бачка…
В Кяхте прослышали и о том, как «по высочайшему велению» и «высочайшей милости» Н. Г. Чернышевского летом 1883 года усадили с жандармами в лодку и бичевой тянули по Вилюю и Лене до станции Жигалово. Николай Гаврилович сидел согнувшись, в пимах и в сером пиджаке, подстелив под себя тулуп. С реки тянуло холодом. Чтобы не закоченеть, Чернышевский иногда, вскакивая, размахивал руками, приседал и что-то пел в нос и бороду, с редкими сединами, чуть отливавшую медью.
— От радости поет и пляшет… — криво улыбаясь, цедили сквозь зубы жандармы. — Отмучался господин… монаршей милостью, отныне дозволяется ему проживание в Астрахани. Из моржового царства следует в осетровое…
Однако, о том, что он — на свободе, Н. Г. Чернышевский узнал лишь в Иркутском жандармском управлении. Там для отдыха ему отвели комнату с постелью. Николай Гаврилович сбросил подушку, одеяло и матрац с кровати на пол, а сам растянулся на голых досках, подложив под голову мешок с дорожными вещами… И такого человека тобольский архиерей собирался за одно свидание в тюремной камере обратить «на путь веры!».