Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 2)
Кем ты будешь, сын мой?
Забудет ли когда отец Дмитрий те последние дни безмятежной жизни в Кяхте и Троицко-Савске перед отправкой на Запад, в окопы, на войну против кайзеровской Германии? И почему так волновала его судьба Сережи, которому шел уже шестнадцатый год? Всю ночь полковой священник просидел за письменным столом сына, мучительно гадая о том, кем же он будет, по какой дороге пойдет в люди.
«Дурак всегда счастлив, потому что ничего не знает…» Фраза выписана крупными угловатыми буквами, и каждая буква отцу Дмитрию чем-то напоминает сына, упрямо карабкающегося в гору на крепких ногах, чуть пригнувши голову и плечи и пристально вглядывающегося в приметные куски породы. Издали черноволосого и бронзового Серегу легко принять за индийца, если бы не чересчур длинный и по-своему симпатичный нос.
Бывают носы кривые, расплющенные, великие, а Сережкин монголы и якуты почтительно величали князь-нос. Комары и те облетывали его, прежде чем выбрать место для посадки. Ишь ты, спит сном умаявшегося праведника, ни тревог ему, ни забот.
Камни всюду, на окнах и полках, и самые разные, непохожие. Рядом с запиской — книги о великих путешественниках, землепроходцах, иллюстрированные журналы, взятые или в публичной библиотеке Кяхты или в Троицко-Кяхтинском отделении императорского Русского географического общества. И ни одной о боге…
— Что-то отрок зачастил в местный музей и в дом чаеторговца А. М. Лушникова.
— Земные дела зело волнуют ваше чадо, отец Дмитрий, — на ухо передавал кяхтинский священник. — Все около работников крутится, присматривается, как шьют монгольскую палатку на байковой подкладке, как упаковывают тюки, чем кормят верблюдов и быков. Монгольские, бурятские и якутские слова записывает. И ко мне обращался с расспросами: правда ли, что в доме Лушниковых останавливались и Пржевальский, и Потанины, и Радлов, и Ядринцев, и Обручев? «Останавливались и другие путешественники…» — отвечаю.
Глаза у отрока так и загорелись.
— Расскажите, пожалуйста, какие они? Что про чужие страны и народы сказывали?
Вона, чего захотел!
В пятницу все про декабристов расспрашивал: кто из кяхтинских купцов ездил к ним на Петровский завод и чей это завод? Все допытывался, уж не кабинетские ли, сиречь не царствующих ли особ эти владения? Каторжные рудники и заводы Нерчинского и Алтайского горных округов и Кузнецкого каменноугольного бассейна, говорят, на царскую семью работают… И правда ли, что Белозёров приятель Лушникова, виделся с Чернышевским и разговаривал с ним? И кто только, какие сыны неправды и геенны, рабы греха и тления внушают нашим отрокам такую крамолу? А все ваш знакомый Иван Иванович Попов! Посеял семена зла и разврата, а сам отбыл в Иркутск. Мы же тут расхлебывай.
Хороши и господа из Третьего отделения. Что им наши места — гнилой, гиблый угол? Нашли, куда ссылать декабристов и народников. Тут и ломтя не успеешь прожевать, как за монгольскую границу перемахнут. А там Китай, океан-море, и поминай как звали.
Отец Дмитрий слушал мирского коллегу задумчиво. Сергей давно тревожил его. Подросток развивался не по годам. Он не хотел познавать бога ни разумом, ни сердцем… С каким жаром отец Иоанн внушал мирянам:
— Разум — злейший враг веры, источник всех заблуждений и смут. Наше немощное тело — «сосуд скудельный», вместилище греха и порока. Человек — жалкое, падшее существо, созданное по образу и подобию божию, должен всегда помнить: жизнь на земле — этой юдоли печали и слез — временна и бренна. Умерщвляй плоть, человек, стремись в небесную отчизну свою, в райское блаженство!
Однако и эта проповедь не затронула ни одной струны в душе подростка.
— О чем же он еще спрашивал вас?
— Правда ли говорят, что Алексей Михайлович Лушников декабристов Бестужевых, Завалишина и Горбачевского самолично видел? Портреты с каких кяхтинских купцов рисовал Бестужев? В Селенгинске у кого жили Торсон и Бестужевы? А что возили купцы декабристам на Петровский завод?
Тьфу ты, пропасть какая! Мне-то откуда знать всю эту напасть. Ну что может возить наш купец? Чай, вино, китайские материи.
Как-то после службы Сережа задержался в соборе. Я в умиление пришел. Неужто на юношу снизошла божья благодать и хочет он наедине открыть душу ему, возлюбленному, ангелу лица божия? Ан ошибся… И в соборе мирские дела обуревали ум его: покажите, сказал, иконы итальянских мастеров, реставрированные Бестужевым. А не спросил, отчего кяхтинский собор светится и не чудо ли сие?
Как бежит время! Какой шаровой молнией накатывается оно на племя ехиднино.
Отец Дмитрий накрыл сына простыней. Спать совсем расхотелось. Невеселые мысли роились, обжигали распаленный мозг.
Злоба, яко сыпь, снова покрывала всю землю. Честолюбцы и властолюбцы ослеплены гордыней и в ненасытной жадности и жестокости своей не замечают, как умножают раздоры и вражду, бедствия и несчастья, отравляют жизнь, толкают мир в пропасть, ведут его к смертоубивству. Вот на Ленских приисках опять стреляли в народ, в рабочих. И вопли вдов и сирот снова оглушили господа бога. А все золото… Сколько его не берут из земли, им, гнусным и безумным детям века сего, все мало. За злато — мать родную растопчут, сестру продадут в наложницы. Бесстыдные и лукавые, лживые и вероломные, жестоковыйные и прелюбодеянные рабы греха и тления, они возненавидели Христа и в похоти и чревоугодии предались бесовскому князю мира сего. Хищные волки в овечьей шкуре. Им и религия нужна только для корыстных целей. На костях братьев своих возводят свое благополучие, а того не ведают, что грядет время, когда первые станут последними.
Подумать только, золотая лихорадка Аляски докатилась и до Кяхты. Старомодные чаевики фыркают, брезгуют золотым делом, а Немчинов, знай, гнет свое. Кто теперь крупнее его среди золотопромышленников? С Трапезниковым и зятьями основал Ленские прииски и «Бодайбинские компании». А с чего почалось? В длани эвена узрел Трапезников самородок и выпытал, где подобрал оный. «На Хомолхо…» С того и пошло! Нагрешили, а теперь бьют поклоны перед господом, заметают следы черных дел своих. Трапезников оставил Кяхте миллионы, промышленное училище, золотые прииски.
Сергей про золото слушает, а что у него на уме? Уж лучше учился бы делать деньги у Лушниковых, у торговцев чаем, пушниной, хлопком. Завел бы, а потом в церкви закрепил бы дружбу и любовь с отроковицей из богатой семьи.
В каком же великолепии пребывают они, кяхтинские миллионеры, какое шампанское пьют, какие «прикуски» — пирожки, шаньги и булочки подают им к чаю. Шапки — из чернобурых лис и соболя. В меблированных домах — картины именитых мастеров, гобелены, цветы, библиотеки, рояли, зимние сады. На Амуре и Байкале собственные пароходы и склады. На лето выезжают в Усть-Киран, на дачи, не менее роскошные, чем в Крыму, и на Кавказе. Все население Троицко-Савска и Усть-Кяхты работает на двадцать кяхтинских миллионеров.
Да, совсем недурственно годика через три женить бы Сергея в Кяхте, — размечтался отец Дмитрий, — однако, видно, не суждено тому быть. И на литературные вечера ходит, и на танцы, а в голове что-то другое, свое…
Вот, не восхотел же поступать в духовную семинарию, пришлось отдать в реальное училище. О, господи, неисповедимы пути твои. Помоги направить на путь истинный неокрепший разум отрока моего.
— Не сокрушайтесь, отец Дмитрий, ваш Серега с головой, такие не пропадают, пусть ищет себя, — утешали кяхтинские богачи, вложившие свои капиталы в золотые прииски Забайкалья. — Пусть идет в инженеры. Работы ему в Сибири найдется по самую макушку. В золотых хоромах жить будет!
А он… Не безумие ли сие?
В прошлое воскресенье отец Дмитрий с утра повел Сергея в церковь. Как благостно разливался малиновый звон колоколов, сей медный псалом над Кяхтой и всем Троицко-Савском. Какое умиление и умиротворение, подобно лампадному маслу, разливалось в душе? Сколь высоко над золочеными крестами Троицкого собора, церкви Вознесения, гостиным двором и гостиными рядами кружились стрижи. И яко премило разноголосая и преславная тварь божия восславляла великолепие восходящего светила над всем Даурским нагорьем и хребтами Яблоновским, Малхинским, Загонским и Хамар-Дабанским, В такую благостную рань, поди, и на Кяхте, и на Чике, и на Джиде, и на Селенге, и на бездонном море Байкале рыбаки, осени себя крестным знаменем, с трепетом душевным зрят на поплавки. И уже, поди, не раз согрелись водкой или самогоном и закусили черным хлебом с солью и репчатым луком. Отец Дмитрий чуть было не крякнул от удовольствия и зависти, да вовремя сдержался.
За окнами мелодично вызванивали колокольчики на верблюдах, доставивших на горбах своих тюки с чаем из страны утренней свежести. Сергей проснулся, повел князь-носом и только отец Дмитрий его и видел.
Ах, ежели бы отрок столь же ревностно внимал проповедям, как россказням этих простых людей, обросших щетиной, от которых несло потом и запахами степных трав. И чем только они приворожили его к себе?
Торговля чаем не привлекала Сережу. Глаза подростка не загорались алчностью, когда отцы духовные не спеша пересчитывали немалую толику денег, перепадавшую им от удачливых в торге мирян, и от неоскудевавшей длани купцов и злодеев. Сергей оставался равнодушным и тогда, когда к отцу Дмитрию заходили почаевать купцы после благодарственного молебна за благополучное возвращение, за то, что и на сей раз бог их миловал и они не разграблены хунхузами. Не трогали подростка и воздыхания о канувших в лету барышах и жалобы на то, как трудно становится жить в Троицко-Савске. Слушал он всех вежливо, а по всему было видно — мысли его витали где-то далеко и не смирение источали его большие каре-зеленые глаза.