Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 8)
Что мог Сергей ответить проводнику на эту страшную легенду? А может быть, якуты под тем олешком себя разумели? И это с них царские чиновники как с живых сдирали шкуру ради наживы, ради забавы в своих городах, на своих виллах?
Гнус… Овод… Они и здорового могут замучить до смерти. В мае — июне, как только начинается потепление, лиственница за каких-нибудь два — три дня покрывается зеленым пухом. И вот они — комары. Сначала чахлые, бессильно тычутся в кожу человека. Потом набирают силу. Все живое бежит от них к наледям, туда где дуют холодные ветры. Как великую благодать ожидает тогда человек похолодания, последних снежных метелей. Комары гибнут от холода. Однако благодать эта длится недолго, опять приходит потепление, а с ним новые тучи комаров. Откуда-то появляется овод. Он прокусывает кожу оленя и откладывает в ней яички. Бедные животные страдают, теряют в весе. Сергею показали шкуру, снятую с убитого оленя. Во многих местах она просвечивала.
В августе болота и речные пороги изрыгают сонмища мошки. Она оголтело летит в рот, в глаза, в уши. Бесполезно убивать ее, кожа покрывается отвратительно грязным, жирным слоем, лучше отмахиваться или прятаться от нее за сетку.
Сергей научился спасаться от гнуса у дымного костра или на ветру. Он притерпелся к комариным укусам.
— Бедный олешка, — посочувствовал Раковский. — Где же спастись ему от гнуса?
— На девятом небе…
Неужели проводник верит, что там, в синей вышине, есть девятое небо? Сергей молча смотрел на якута и думал: «Отец его, наверное, поклонялся и идолам, и огню, и солнцу. И в русскую православную церковь ходил. Всех богов задабривал, а они, приняв дары, отворачивались от него. Теперь он надеется — Советская власть не будет ему мачехой. Его дети ходят в школу. Потом из них вырастут и врачи, и геологи, и инженеры, и ученые. Обязательно!»
Проводник угостил Сергея копченым оленьим языком. Какая вкуснота!
— А кашу из оленьей крови, жира, мозгов и кореньев пробовал?
— Нет, а вкусно?
— Язык проглотишь. Будешь у чукчей, угостят…
Михаил Седалищев сказал это тук, будто вопрос о походе на Колыму и Чукотку давно уже решен. Неужели В. П. Бертин и Ю. А. Билибин и при нем говорили об этом?
— Однако, Билиба — голова… Язык — огонь?
— Да, Юрий Александрович рассказывает о Колыме и Чукотке зажигательно.
— Но сначала — Колыма. Чукотка — потом, когда разбогатеем. До Колымы и добраться легче — морем.
А он, Сергей, готов ли к такому трудному походу? Сколько раз задавал себе один и тот же вопрос, — а ты смог бы один, с двумя малышами в студеную зиму пройти пешком из Охотска в Якутск?.. Теперь каждый свой шаг он соизмерял с шагами своих новых друзей. Неужели он и после четырех лет работы на Алдане все еще слабее Татьяны Лукьяновны?
Проводник поднялся и неслышно исчез в темноте. Сергей сидел у костра один на один с тайгой, темной и глухой, с небом, звездным и бездонно глубоким. В стороне шумела горная речка. Над костром играли огненные языки. Сергей подбрасывал в него сучья и, опираясь на ружье, пытался восстановить в памяти весь путь, пройденный Татьяной от Охотска до Якутска, мысленно пройти его рядом с ней. И сразу в ушах услышал ее приятный грудной голос.
— Я ведь и не думала уходить из Охотска. Куда же мне, — на руках мальчонка двух лет и девочка пяти месяцев. Старатели настояли: «Собирайся, а одна ты тут пропадешь не за понюх табаку». Сложили в тайге печку и стали мы выпекать хлеб и сушить сухари. Слышу, все говорят — к Якутску отходить надо, там наши, там Советы. А сколько до Якутска идти, — никто толком не знает, может 350, а может 500, а то и все 800 верст, кто их мерил? Да и как еще придется петлять, чтобы не нарваться на белых…
На три семьи выделили одну лошадь. Еда — хлеб и сухари — куда без них? Решили все это погрузить на лошадей, а сами пешком. Навесила я за плеча котомку в два пуда да сумку фунтов на двенадцать и девочку несу. Мальчика посадил на свои плечи старатель Василий Маренков. С горы на горку, в тайгу да из тайги. За сорок пять дней добрались до Юдомы. Тут и последние крошки подъели. Купили муки, снова напекли хлеба и насушили сухарей. Сами сделали лодки, погрузились и тронулись дальше, на Маю и Лену. Натерпелась же я страху на Юдоме, такие буруны проскакивали. На Мае нас взяли на пароход. В Якутске сошли 15 августа. Разместились в школе.
— Твоего мужа в «буфере» расстреляли, а ты зачем сюда приехала? Смотри — девочка простыла, кожа да кости, совсем помирает. Поезжай-ка на молочную ферму, деточек молочком отпоишь.
Послушалась доброго совета, пошла. Всего два дня добыла на ферме и за то спасибо. Там подсказали:
— Иди и деревню Марха. Будешь рабочим чай варить.
Двое детей, кружка и чайная ложка — вот и все, что у меня осталось. Ребята при смерти. Сама еле хожу. А в деревне богатые скопцы жили. Бывало, пойдешь от окна к окну, стучишь:
— Не ради Христа, а за деньги продайте бутылку молока, дети помирают.
— В лохань выльем, а не дадим. Иди, ты — антихристка красная…
Лицо Татьяны Лукьяновны посуровело. Тяжело вздохнув, продолжала:
— Пошла на огород к агроному, картошку копать. Земли у него — глазом не окинешь. А выкопала картофелину, загавкали: «Воровка!» Тут какой-то горемыка и зазвал меня к себе. Разговорились. «Мужа расстреляли… дети помирают…» И я плачу, и он плачет. За фунт чаю выменял он мне немного муки, соли, картошки. Посоветовал — уезжай отсюда в город, погибнешь ты тут среди этих мракобесов…
В то время охотским в Якутске дом дали. И мне комнату выделили. Отругали:
— Почему не зашла в женотдел, помогли бы.
Устроили меня в больницу нянькой-хозяйкой.
Тут наши, охотские, на Амур, к партизанам стали собираться. Я к ним:
— Порасспросите там про моего.
А слухи такие были: всех из вагона смертников вывели на Амур и расстреляли из пулемета.
И вот первая весточка. Жив! «Или я сам весной к тебе приеду или ты ко мне».
Как-то слышу, за дверью шаркает кто-то. Распахнулась дверь, и вот он — высокий, в японской шинели, в японской шапке, хмурый, обросший. Помню, ест, с ребят глаз не сводит, а я ему белье шью. Потом он в губком партии пошел, а оттуда — на артиллерийский склад. Кругом восстания, бандитизм, а он, как выдастся свободная минута, все про свое. Якутов да эвенов про золото расспрашивает. Сказал мне однажды:
— Таня, как ты посмотришь, если я попрошусь на золото? Оно тут совсем близко, я приеду за тобой… Пойми, власть-то мы взяли, а на что будем покупать машины у буржуев? Страна разорена…
Сергей закрыл глаза, и тайга с ее ночными шорохами мгновенно исчезла. Теплые волны музыки Чайковского подхватили его и перенесли в Кяхту, на бал. Таня, в белом платье, сильная и гибкая, кружится с ним, и все любуются ею. А ему так легко и хорошо. Он почти счастлив. Среди знакомых барышень, умеющих болтать по-английски и по-французски, кокетничать, судачить о последних парижских модах, Таня выделялась, как луна, среди звезд.
— Она богата? — на ухо спрашивали Сергея.
— Да как сказать… В одном ее сундуке я сам видел девять пудов золота…
— Девять пудов золота! Где же ты разбудил такую спящую красавицу, познакомь нас со своей царевной, — умоляли друзья.
Таня, обняв его за плечи, все кружится и кружится. Ее круглое милое лицо зарделось румянцем, ее большие глаза сияют.
Сергей очнулся, пришел в себя от чужого постороннего непривычного звука. В стороне что-то треснуло. Он схватил головешку и бросил на звук. Медведь, собака или волк метнулся в сторону? Или показалось?
А нехорошо так думать и все думать о Тане. Она чужая жена. Неужели влюбился? Какой ужас, если это заметят другие. Как распотрошат его тогда Юрий Александрович Билибин и Петр Михайлович Шумилов. Впрочем, и Билибин по-своему любил Татьяну Лукьяновну. Каким обмякшим голосом Юрий Александрович выговаривал Сергею:
— Это хорошо, что она именно так просто, как о нечто совсем обыденном рассказала нам о своей одиссее. Для нас с вами, выходцев из другой среды, такие рассказы — сущий бальзам, самое здоровое лекарство. Вы заметили, как Вольдемар Петрович и Татьяна Лукьяновна повествуют о своих скитаниях и муках, естественно, без всякой рисовки? А наш брат, интеллигент, непременно расписал бы истязания в вагоне смертников в Голгофу, а каждый переход с такой ношей от горного ручья до перевала — как мучительный путь через тернии, как страдания расхлябанной, свихнувшейся души, ищущей стезю спасения в рай небесный. Два пуда за плечами, на руках ребенок и еще сумка, почти с пуд. И сотни верст пешком, по тайге… М-да, хорошую жену подарила судьба этому великому бродяге.
И в самом деле, что значили его, Сергея, мытарства, когда он, такой здоровый парень, один, налегке, ничем не обремененный, одолевал 650 таежных верст от железнодорожной станции Большой Невер до Алдана, по сравнению с тем, что претерпели Татьяна Лукьяновна и Вольдемар Петрович?
Однажды до Сергея долетел странный жалобный крик, полный отчаяния и беспомощности, словно совсем близко от него волки настигали ребенка. Раковский бросил бутару и выбежал на тот крик. Из тайги, прямо на Татьяну Лукьяновну, задыхаясь, бежал парень в шубе, бледный, в глазах смертельный ужас. «Мамка» пекла хлеб в печи, установленной на улице. Сильной рукой она остановила парня, усадила на чурак и, не спрашивая ни о чем, подала ему ломоть хлеба и кружку воды. Проглатывая и хлеб, и воду, беглец не переставал озираться на тайгу. Сергей подошел ближе и, как и Таня, все понял… Кожа обтянула скулы парня, руки и ноги его дрожали. Полы шубы были срезаны почти по пояс. Они были съедены. Раковский поразился тому, с каким чисто материнским тактом «мамка» выспрашивала: