Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 27)
Выясняем подробности. Наш ходок Жуков в поисках 3—4 пар своих оленей чуть не умер с голоду. У сеймчанских жителей погибли все олени. Дома остались одни старики и старухи, живут очень плохо. Хлеба не видели в глаза всю жизнь. Все, кто может ходить — на охоте. Старуха, которая, видимо, родилась во время царствования Екатерины второй, просила, когда приедет транспорт, прислать хоть немного хлеба, попробовать перед смертью…
Дураков ходил на охоту. Белки исчезли. Принес немного кедровых шишек. Юрий Александрович перевел часы на один час назад…
Наблюдали северное сияние. Сначала горизонт засветился, потом обозначились, как бы просвечиваемые насквозь, шары: оранжевые, светло-голубые, зеленые. Кто-то быстро-быстро погнал их по горизонту. Затем на их месте вымахнули радужные столбы с кисейной перекладиной. Потом небо на какой-то миг потемнело, звезды загорались ярче, и вдруг из горизонта к Полярной звезде устремились разноцветные мечи. Мы не суеверные. Мы не приняли эту игру природы за угрозу злого духа Севера. Как завороженные, любовались удивительным явлением природы.
Убили вторую лошадь и целиком роздали в тот же день. Все остальное разделим завтра.
С распределением мяса — целое горе. Конечно, в первую очередь со своими претензиями пришли хабаровцы. (Напомнили им о Собольке и Белке. Отбрехались: «Собак на золотники не развешивают»).
21 пуд конины плюс три пуда потрохов. На каждого приходится по 20 фунтов.
Первая артель взяла себе лишь один пуд семь фунтов. Ходим к ним с Юрием Александровичем помыться в бане.
Худой, но по-прежнему неутомимый Билибин с какой-то мечтательностью и особенной взволнованностью говорил своему маленькому отряду, собравшемуся в теплом зимовье:
— Будем смотреть вперед и только вперед. Я вижу Колыму золотой, с развитой горной промышленностью. Ради этого лучезарного завтра стоит перенести и не такие лишения. И если Черский, сосланный царем в Восточную Сибирь, в свинцово-тяжкую пору верил в светлое будущее Дальнего Севера и без раздумья отдал весь свой громадный талант исследованию этого необъятного края, ставшего его могилой, то нам, советским людям, и совсем не подобает отступать. И мы не отступим! Нас не оставят в беде. Якутское правительство командировало к нам своего представителя Е. И. Владимирова для связи с якутами и эвенами. Они поймут, ради какой великой цели мы пришли сюда, и помогут нам.
Это было сказано в момент, когда конины осталось на один день.
На помощь
— Начальник Царь-город зовет! Дурной гумажка пришел. Золотая Борода и Длинный Нос в Бохапче уснули… — все это Макару одним духом выпалил молодой ороч. У Макара дрогнуло сердце, но он и вида не подал, что встревожен. Быстро собрался и, полный недобрых предчувствий, заскользил к дому, в котором расположился В. А. Цареградский.
Переступив порог, Макар цепкими глазами охотника: впился в суровое лицо начальника (брови сдвинуты, взъерошенные волосы вздыблены), в дурную бумажку, лежавшую перед ним на столе.
— Садись, Макар Захарович, — пригласил Цареградский. — Вот письмо от Эрнста Бертина. Пишет: с первым отрядом случилось, вероятно, какая-то неприятность. Может, разбились о камни. Рабочие в Белогорье Демку — собаку Дуракова — сильно худую встретили. Из тайги вышла, — ободранная, израненная. Видно, от волка или рыси отбивалась, из-под медведя вырвалась. Бертин опросил охотников, орочи ответили, что не видели нючча[3] на Среднекане…
— Колыма длинная… Можно и не увидеть… — сердито ответил Макар, — Когда гумагу писал, когда получал?
— Письмо датировано 19 ноября. Ко мне из Элекчана пришло 27 ноября. Как думаешь, Макар Захарович?
Медов враждебно посмотрел на бумажку, словно в нее вселился злой дух, подул на пальцы.
— Билиба умный… Сэрэга и Степан тайгу знают. Нанимай собак. Поедем. Мясо, хлеб вези, спирт вези, палатку, печь вези.
Дул сильный северный ветер, когда 29 ноября собачий транспорт покинул Олу. Макар торопил каюров, пересаживаясь с одной нарты на другую: советовал, подсказывал. Временами собаки тонули в сугробах. Тогда каюры и Макар становились на лыжи и сами прокладывали дорогу. Позади остались первые шестьдесят километров тяжелого, изнурительного пути. Остановку устроили в небольшом овражке с редким лиственничным лесом. Спали в палатках, на утоптанном снегу, устланном ветками.
Цареградский долго не мог уснуть. «Суох, суох! Дороги нет!», «Кёр, кёр, догор! Тас бар-смотри, смотри, камень!», Кусаган, Сэрэге! Беда, Сэрэге!» Сколько раз Макар в пути кричал ему эти слова! Видно не на шутку встревожился старик. Поужинав, Цареградский проследил, как каюры кормили собак, настругали деревянных «петушков» — стружки, чтобы утром быстрее затопить печь.
Собаки, выкопан лапами в снегу ямки, свернулись в клубок, повизгивая во сне. Их заносило снегом.
Стенки и крыша палатки перестали хлопать. Ветер стихал. А снег все кружился и падал. Какое удивительное безмолвие. Как же чувствовал себя Бориска один в этой ужасной тишине, среди безлюдных и мертвых просторов?
Макар поднялся первым, заворчал на каюров. Покосился, начальник уже умывался снегом. И чего он так пристально рассматривает безбрежную тундру в подкове гор, синий лес вдали? Спросил. Начальник улыбнулся.
— Эта тундра — приподнявшееся дно большого морского залива.
«Здесь был морской залив? Зачем смеяться над стариком? Быстро попили чаю и снялись с места. Резкий студеный ветер с колючим снегом гудел где-то над головой, раскачивая кроны деревьев; нарты выбрались на реку Олу, Все почувствовали себя уютнее. Собаки без понукания летели по нартовому следу дружно, скользя, падая и с визгом вскакивая на обнаженный лед.
Перебравшись к Цареградскому, Макар с усмешкой следил за тем, как неуверенно управляет собаками большой начальник.
— Чего кричишь?.. Все равно собака не понимает. По-корякски кричи. Хак — вперед! Тах — направо! Кук — налево! Той — стой! Пот-пот-пот — кругом!
Не чувствуя твердой руки, собаки вольничали: завидев белку или услышав свистящий полет кедровки, бросались в сторону. Бесконечная лента белого снега, однообразное пение нарт усыпляли. Повернувшись спиной к встречному ветру, Макар задремал. Ему вдруг показалось, что он в море, холодные брызги обжигают лицо. Какого кита убили! Макар хочет рубить его на части, а шаман не дает — кривляется, злобно стучит в бубен:
— Мало, мне больше половины! Не дашь — нерпу отгоню, лисицу отгоню, всех зверей отгоню. Слово такое знаю. Подохнешь, собака, с голоду…
Макар не соглашается на половину. Тогда шаман выплескивает на его голову ледяную воду. Медов очнулся, вытер лицо и свалился с парты в сторону. Он сделал это вовремя, так как несколько собак уже барахтались в полынье, над которой повисли нарты с Цареградским.
— Прыгай сюда! — закричал Макар Цареградскому, кляня шамана, и злых духов, и себя за то, что задремал и не доглядел — в худых местах собаку держать, надо…
Цареградский послушно исполнял указания Макара. Собак из полыньи вытащили на снег, и они, подняв; громкий лай и ошалело отряхиваясь, снова заняли свои места в упряжке.
Река делала излучины. Чтобы сократить путь, Макар повел транспорт через тайгу, напрямик. Он молодо бежал за нартами, придерживая их, чтобы не ударялись, о деревья.
— Ногам худо будет. Нарта — туда-сюда…
Цареградский и сам понимал это и трусил за стариком, поражаясь его выносливости и проворности. Лишь когда снова выбрались на лед, суровый взгляд Макара потеплел. Усевшись на нарту, он ласково посоветовал:
— Мало ездил на собаках… Купи свой нарта, хороший каюр будешь.
Старик разговорился. Он не понимает Билибы, Сэргэя, Царь-города. Хитрости у них нет, жадности нет.
На снегу — лисий след, широкая полоса.
— Самец… Хвост тяжело носил, — пояснял Макар, подзадоривая.
Однако, Царь-город равнодушно посмотрел на след и продолжал думать о своем. Он не снял ружья и не побежал азартно по следу. «Чернобурка… Не надо ему чернобурки, — удивлялся про себя Макар. — Только камень ему нужен. Поп и тот хитрее. Кадилом помахал, целую нарту мехов увез. Крестил Макарку — лисицу брал, хоронил отца — все равно лисицу брал, десять белок брал. Царь-город ничего не берет, сам дает. Чудной человек. На японца не похож, на американа не похож».
В Элекчане Макар Захарович Медов завернул к своему знакомому. Пили чай в зимовье, делились последними новостями. Охотник угостил В. А. Цареградского строганиной. Ломтики сырой мороженой рыбы расплывались, чем-то напоминая тающий во рту осетровый балык. Еще вкуснее были мясо и костные мозги оленя, промерзший хлеб.