Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 19)
Как это похоже на Вольдемара Петровича…
Мысли одна за другой захлестывали Юрия Александровича. Сколько вопросов, и все со многими неизвестными. Поймут ли власти в Оле правильно задачи экспедиции и помогут ли ей? Найдутся ли олени и лошади с каюрами и проводниками? Есть ли другие, более короткие пути на Колыму, чем изученные им, Билибиным, по разным книгам, монографиям и запискам?
Итак, быть или не быть золотой Колыме? Есть на Колыме золото не на артель, а на государство? Черт побери, сколько еще раз он будет задавать себе эти вопросы! Ведь прежде чем идти в Геолком, в Академию наук и «Союззолото», Юрий Александрович досконально изучил Колыму по литературе, имевшейся в лучших библиотеках Ленинграда и Москвы, Немало поседевших от времени истин, как старых добрых знакомых встретил Билибин на пожелтевших страницах. Поразительнее всего было то, что золото оказалось одним из самых древних металлов, с которым, радуясь, мучаясь и страдая, имел дело человек. О том, что рассыпное золото можно добывать из песков, говаривал еще М. В. Ломоносов.
Отбросив все побочное, второстепенное, Юрий Александрович решил еще раз мысленно шаг за шагом проследовать… за Бориской. В Охотск за фартом он двинулся вместе с отчаянными бродягами из России и головорезами из англо-американской Аянской корпорации. Судьба свела на Кухтуе татар из деревни Мирзан Казанской губернии Сафи Шафигуллина — «Бориску» и Сафея Гайнуллина, а также старателя Михаила Канова. Видимо, от местных жителей, охотников, оленеводов, каюров, сопровождавших обозы с товарами и пушниной, они услышали о том, что тяжелые золотые знаки, какие они намывали в районе Охотска, встречаются и на Колыме. Приятели задумали махнуть туда, «поймать фарт, счастье за хвост», да не хватило денег. Тогда в 1912 году в Ямске старатели нанялись конюхами к Ю. Я. Розенфельду (Нордштерну), эстонцу, приказчику благовещенского купца И. Е. Шустова. Розенфельд искал для своего хозяина более удобную дорогу между Охотским побережьем и Колымой. В верховьях Среднекана и Сурчана (притока р. Буянды), в устье Джегдяна старатели взяли пробу и обнаружили признаки золота. И в Хупкачане показались знаки драгоценного металла. В 1915 году Бориска и Канов, не пожелав идти на войну, расстались с Розенфельдом и дезертировали в те же места.
Кварцевые, гореловские жилы, замеченные Розенфельдом там, где остались зимовать Бориска и Канов, не давали приказчику покоя и он ударил во все колокола, зазывая на Колыму и Геолком, и Министерство путей сообщения, и иностранных промышленников. Но им уже было не до Колымы. Пожар первой мировой войны перекидывался из одной страны в другую. К тому же Сибирь и без того пугала, а Колыма, это же черт-те знает где, почти на краю света…
Зимой к Бориске на оленях проскочил Сафейка. Завидев одичавшего друга, он тревожно заголосил, размахивая руками:
— Война, Бориска, все злее! Нас с тобой в запасные солдаты берут… Начальник зовет! Давай с нами в Хупкачан…
Бориска и на этот раз послал и войну и начальника к шайтану под хвост. Михаил Канов все же испугался и уехал с Сафейкой. Бориска остался один на один с лютыми морозами и ледяным безмолвием тайги. Как-то в поисках пищи он вышел к Сеймчану, голодный, еле волоча ноги. Якуты накормили его, отогрели, а потом с глазу на глаз сообщили:
— Гумашка пришел… Тебя царь ищет. «Где солдат Бориска?» Уходи, а то и нам худо будет…
Дали ему в дорогу мяса, муки, крупы, и Бориска на оленях ольского якута Александрова снова бежал в тайгу. Два года бродил он по речным долинам бассейна Колымы, пока не остановился в нижнем течении Среднекана. Сколотил небольшое зимовье и снова с упорством маньяка принялся за поиски. И золото, богатое золото показалось. Здесь, у трех шурфов, и нашли его в 1917 году якуты М. Александров, А. Колодезников и Н. Дмитриев.
Бориска без шапки сидел на краю ямы, прислонившись спиной к лиственнице. Окликнули, не отозвался. Подошли ближе — одна нога разута, опущена в шурф. Глаза остекленели. На поседевшую голову падал снег. Якуты молча переглянулись: от голода уснул?
В срубе на столе лежали лепешки, нашли кулек муки, соль. Потрогали золу в печке — мягкая, рыхлая, не отвердела, значит, два дня назад, не позже, в печке горел огонь.
Не дурной ли человек убил Бориску? Нет, и это предположение не подтвердилось. Мешочек с мелким чешуйчатым золотом, не больше щепотки, на месте. Со всех сторон осмотрели Бориску — ни синяков, ни ссадин. Шурф глубокий, метра полтора. На дне угли. Возможно, во время пожога старатель нахватался дыма, угорел, вылез из ямы и прислонился к дереву, чтобы отдышаться. Торбаз снял, отогревал ногу над углями. Однако, зачем же от самого шурфа к срубу тянутся суровые нитки?
Стали приглядываться ко всему попристальнее и только теперь приметили много непонятного. Несуразно разбросаны и топор, и кайло, и деревянный лоток, и консервная банка, словно Бориска отбивался ими от шайтана. «Тайга, один… мало-мало того, тронулся… А ведь предупреждали — не отнимай золото у земли — худо будет…» К такому выводу пришли якуты и задумались, что же делать с Бориской? А он сидел, как заколдованный, свесив разутую ногу в шурф и заглядывал в яму. В остекленевших глазах застыло удивление. Уж не показался ли ему в едком дыму золотой человечек? И волк и медведь не тронули. Совсем дурное место. Бориску охраняют злые духи. Якуты опустили тело старателя в шурф и без оглядки поспешили прочь.
Выходит, золото на Колыме, действительно, есть, но много ли? У Бориски щепотку обнаружили.
Но каков Розенфельд! Каких мыльных пузырей напускал он в своей записке: «Грандиозные геологические перевороты… Рельефы чрезвычайно резкие… Необыкновенное изобилие кварцев различных блесков, колчеданов и охр…» Впрочем, ему-то дозволено писать как угодно и что угодно. А вот от него, геолога Билибина, потребуют не бумажку с крестиками и не беспомощные, выспренние описания, а точную картину геологии, точную карту и точные расчеты запасов золота с долголетним прогнозом.
Колымское золото и впрямь проявляло себя странно. В 1918 году Сафейка один, а в 1924 году вместе с Ф. Р. Поликарповым пошел по следам Бориски. Золото то показывалось, то исчезало. Долго злой дух дразнил старателей, пока не упрятал драгоценный металл в недоступные глубины вечной мерзлоты. Так ни с чем, чуть живые, добрались до Олы. С содроганием старатели вспоминали то лето. Жили как дикари, добывая себе на пропитание рыбу, дичь, ягоды, коренья.
А колдунья Колыма звала, заманивала, притягивала к себе. Очухавшись от перенесенных бедствий, Ф. Р. Поликарпов в 1926 году уговорил старателей Канова и Бовыкина еще раз испытать свое счастье, свои фарт на Среднекане. И тут «злые духи» отступили перед упорством людей. В 15 километрах от Колымы, в устье ключа Безымянного им показалось богатое золото. Однако голод снова спугнул старателей. В поисках пищи они спустились по Колыме до Сеймчана, а оттуда на попутных лошадях возвратились в Олу. Только теперь Поликарпов и его спутники, наконец, поняли — в одиночку колымское золото не поднять. За десять тысяч рублей и право работать горным смотрителем Ф. Р. Поликарпов передал добытые с таким трудом сведения В. А. Лежаве-Мюрату, представителю АКО и «Союззолото» в Охотске. Заявку переслали в Якутск, а оттуда — в Москву в «Союззолото» к А. П. Серебровскому. Так вот почему подобрела Москва! Она имела в своих руках точные сведения о наличии золота на Колыме.
Но голод, почему голод, словно злой рок преследует старателей на Колыме? Этот вопрос он так и не прояснил до конца в Дальневосточном комитете народов Севера в Хабаровске.
30 тысяч оленей. Собаки. Это хорошо. Но что практически может получить экспедиция? Ездовых оленей и собак, продовольствие — все это, вероятно, расхитили бочкаревские банды. В Гижиге, Оле, Охотске, Аяне они продержались до 1923 года. Награбленное продавали японцам и американцам и те от продажи мехов получили пять тысяч процентов чистой прибыли! Банды разгромлены. Камчатский Губревком опечатал склады японской фирмы Нихон-Мохи и предъявил ей иск в сумме 98 690 рублей золотом на незаконное приобретение у белогвардейцев пушнины, отнятой у местного населения.
Что же все-таки осталось у якутов и эвенов после белобандитов? Гижигский уезд голодал. Рыба из Охотска вывезена в Японию. Охотско-камчатское население бедствовало. Выходит, 30 тысяч оленей — это дикие олени!
— Пусть дикие. Так их же можно поймать и обучить! Олени и собаки — это не только транспорт, но и мясо, одежда, — успокаивал Билибина Раковский.
Итак, золото есть, но сколько его? Олени и собаки есть, но сумеют ли Корнеев и Раковский купить их и быстро обучить, чтобы до заморозков проскочить на Колыму? Мясо, вероятно, можно купить, но где и у кого? Значит, голодовка с повестки дня не снимается.
Работники Ольского райисполкома ведут себя более чем странно. Две старательских артели они отправили прямо до Среднекана, а для экспедиции транспорта не нашли. И вообще косились на геологов, как на государственных контролеров, приехавших за тем, чтобы лишить жителей Олы и местную власть значительных доходов в виде чистого золота, которое перепадало им от старателей-хищников. И пожаловаться некому: до ближайшей радиостанции — в сторону ли Наяхана или Охотска — 700 километров! В 200 километрах к западу от Олы из Якутска через Аллах-Юнь и Охотск до Тауйска тянется линия проволочного телеграфа. Но она повреждена. Телеграмма, посланная Билибиным еще из Ленинграда, так в не дошла до Ольского РИКа.