Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 21)

— Вас, б-бачка, за что а-арестовывал ревком? — без злости, улыбаясь в усы, выспрашивал Сафейку Эрнст Бертин.

— Ты еще молодой… Походи с мое, — скуластое лицо Сафейки почернело, — Ты знаешь, сколько золота я передал ревкому?

— Не п-передал, а к-конфисковали.

Сафейка от обиды согнулся, поджал губы.

— Оставь его, — вмешался Сергей, — все-таки он немало хорошего сделал с Бориской. Якшался с бочкаревцами? А возможно, он просто пытался узнать, можно ли им с выгодой продать золотишко или обменять, на что-нибудь путное…

— Правду говоришь, Сэрэга… Искал овцу, а попал на волка. Бочкарка — поганый человек… Собака жил, собака подох, тьфу!

МАНЧУК ИДЕТ ПЕРВЫМ

Дурная примета

В меховой одежде, высокий и плечистый, Макар Медов чем-то напоминал прирученного медведя; он доверчиво смотрел умными карими глазами на собеседника, словно ожидая чего-то хорошего, вкусного. Чуть в стороне от него на вешалах вялилась юкола. Ловко работая топором, Макар вслух размышлял:

— Хороший человек Сэргэй, симбирь саха. Совсем как якут! И Степан хороший. Мало говорит, много делает. Тайгу знает. Тундру знает. Лодку делать умеет. Плот делать умеет. Макарку спиртом поил из серебряной рюмки. Как большого начальника поил!

Заслышав чужие шаги, Медов умолк, почтительно пропустил мимо себя Юрия Александровича Билибина. Мгновенно, по-охотничьи приметил: борода золотая, лицо молодое, со смешинкой в зорких глазах, пальцы, ого, медвежьи когти… Умнющий, на то и начальник.

«А все же Сэргэй мне больше по душе. Совсем молодой, не взнуздаешь — на край света умчится. Резвый, неутомимый, отчаянный — молодой олень! Когда-то ему рога поломают, когда поумнеет? А глаза? Какие у него глаза? Карие или каре-зеленоватые? Смеется душевно, открыто, так может смеяться лишь честный в добрый человек. И золото не мутит ему глаза, нет в них хищного блеска, худое лицо не становится чужим и жестоким.

Степан говорил: — Сережке есть было нечего, учиться бросил, на Алдан подался. Вшестером с прииска «Незаметный» привезли полтора пуда золота, сдали, а уже через четыре месяца опять сидели без копейки. Совсем молодой олень. Когда рога обломают, когда жену-хозяйку найдет?

Смешной Сэргэй: шайтана в коробке держит. Накрутит ему хвоста, наподдает по заду, и шайтан хрипло ревет, хохочет злым духом. А то запоет или заговорит, совсем как человек.

А может, Сэргэй сам главный шайтан? Камин читает: найдет камень, поднимет, молоточком стукнет и говорит, говорит как с ним, Макаром, как с Колланахом, как с партизаном Спиридоном. Дурное место Среднекан, и чего там Сэргэй забыл? — горестно думал Макар. — Куда не глянешь — всюду мерещатся блестки золота. Ловушка шайтана. Бориска с Урала от урядника бежал, из Охотска от урядника бежал, а от золотого шайтана не убежал. На Колыме сгиб. Вырыл яму, а из нее — золотой шайтан, схватил Бориску за сердце когтями… Золото мутит разум.

Похоронили Бориску в яме. Так куда там! Выбросил золотой шайтан Бориску из ямы. Вырыли могилу в другом месте. Похоронили второй раз Бориску. Озлился шайтан:

— Мои песок!

И второй раз выбросил Бориску из ямы. Только чистая от золота земля, наконец, приняла истощенное тело старателя.

Сафейка набрел на Борискину яму, в Олу богатым вернулся. Не испугался шайтана, быстро и ловко отрубил ему золотые когти, в банку спрятал. Банку в землю зарыл. Может, Сафейка сам шайтан?

А начальника не перехитрил, — Макар усмехнулся. — Начальник спросил: — Сафейка, где золото искал? — Молчит. — Где спрятал? — Молчит. Посадил в темную юрту — заговорил Сафейка:

— Ваша правда, бачка, одну банку с крупным золотом припрятал.

Выпустили Сафейку, привезли к яме, раскопал, в банке мелкое золото. Начальник хитрый, смеется.

— Сдаешь, постарел, Сафейка, запамятовал, где спрятал крупное золото, — где — мелкое.

Пока нашел когти шайтана, еще несколько банок пришлось вынуть и отдать начальнику».

…Раковский понимал по-якутски. Он не мешал Макару Медову, слушал его рассказ внимательно. Налил вина в алюминиевые стаканчики и первому поднес Колланаху. В ответ Колланах пододвинул ему оленьи мозги. Пища северных богов! Сергей запивал вкусную еду кирпичным чаем. Самовар по-домашнему ласково посвистывал на столе.

Кто же из этих стариков поведет экспедицию на Колыму? Колланах стар, не годится в каюры. Кажется, он уже глохнет, не все слышит, что говорят, сердится и кричит, размахивая жилистым кулаком. На левой длинной руке четыре пальца изуродованы в якутской борьбе. Высокий, весь из жил и мускулов, Колланах, если верить Макару, не ведал, что такое болезнь. Когда Колланах огласил первым своим криком снежную пустыню, по ней в дикие места, в гиблые рудники царь гнал декабристов. Злой царь. Сколько людей сгноил в кандалах! Как-то, когда Колланах был уже ямщиком на якутском тракте, его заставили отвезти в Вилюйск «государственного преступника». Успел разглядеть: бородка, очки и взгляд, какой взгляд! Жандарм был злее голодного волка и только орал на «сударского».

— Не поворачивай морду!

Сто лет в работе…

Древний старик вышел на воздух, посмотрел на небо, на ковш Большой Медведицы и, с ошибкой в пять минут, объявил полуночный час. Возвратившись в избу, он вынул дощечку с дырочками и переставил палочки: якутский календарь точно показал наступивший день и число.

Житейскую мудрость стариков — это золото — Сергей ценил сейчас выше всех сокровищ мира.

Путник дальних, неизведанных маршрутов, помни: знание языков и обычаев людей — самое нужное в дороге. На этом краю света, в стране призрачных сполохов северного сияния, знание языка и доброе, открытое сердце помогли Сергею Раковскому проложить тропинку в запуганные, скрытые и сумрачные души северян и найти на берегах рек богатства, какие не уместились бы даже на сказочно широкой спине злого северного духа.

А Спиридон молчит. Новый костюм ему тесен, но он не расстегивает воротника, сидит и пьет. Глаза больные, ввалились, может, пошаливает сердце? Не было бы Колланаха — давно ушел бы спать. А при нем нельзя: обругает мальчишкой, лентяем. Железный человек Колланах: говорит — слушать надо.

— Как богатые жили! Брюхо в золоте, а сердце волосатое. Скопцам траву собирал — за мешок полторы копейки платили. «На золото» мальчишкой ушел. Золото на Лене якут нашел. Олень спотыкаться стал. Посмотрел якут на копыто, а к копыту самородок примерз. Отодрал — русскому подарил.

За два рубля в месяц Колланах служил на Лене в первой купеческой конторе. Две жены, шестнадцать детей похоронил. У золота сидел, а выжили всего два сына. Да разве только у него одного так? Старатель замерзал, голодал, терпел лишения, а золото все равно не держалось в его кармане, уплывало к Второвым, Чуриным, Свенсонам, Иденцеллерам, соловьям-разбойникам, к японским и американским купцам. За иголку лисицу сиводушку драли, за чугунный котел — лисицу чернобурую драли, за фунт табаку — пять белых песцов! За фунт кирпичного чая — тридцать беличьих шкурок! Будь они прокляты!

А все вино… Напьется — и пропал человек. За бутылку водки фунт золота дает. За чашку спирта — чашку золота. Да еще оправдывается:

— Без огненной воды погибай… Совсем замерзай…

— Кикимель — отрава на махорке и купоросе. Дай бутылка, на шкурка соболя…

Выпьет — голова дурная, что дает, что берет, не понимает.

Кирпичный чай в казенке — восемь рублей. Соль — двенадцать рублей за пуд, мука — четырнадцать рублей пуд. А за белку платили 5—8 копеек. Куда смотрел царь? Куда смотрел бог? Как было жить? Якуты, эвены, чукчи, камчадалы плохо жили. Совсем плохо. Многие крепко заснули и не встали.

Колланах насупил брови, седая голова упала на грудь. «Многие крепко заснули…» Так ведь это же эпидемия, мор! Сергей где-то читал про эпидемию на стоянке Кирлярче. В юртах трупы детей, на снегу трупы голых мужчин и женщин. Мертвые лежали вперемешку с теми, в ком еще теплилась жизнь. Живой ребенок сосал грудь у мертвой матери. Кто мог помочь ему, если на всем этом безмолвном пространстве, на котором свободно разместились бы и Англия, и Франция, и Германия, вместе взятые, в ужасных условиях работали всего два врача и один фельдшер? Мор проносился по тайге и тундре как неотвратимое бедствие, как пожар, выжигавший самое ценное — мех, пищу, оленей. А нет оленя — нет и жизни в тайге и тундре.

Недобрый огонь вспыхнул в глазах Колланаха. Что вспомнил он, что возмутило его душу? Ах, если бы он запел про Павлуцкого! В те далекие времена, Сергей Раковский это хорошо запомнил, ермакова рать не вся полегла на «диком бреге Иртыша». К уцелевшим примыкали новые люди. Они не вернулись назад на Русь, а двинулись дальше, в снега Якутии, на Колыму, в тундру Чукотки, на Камчатку. Казак Иван Постник доносил в «царев приказ» из Оймякона: «У юкагирских людишек серебро есть, а где его емают, того я не ведаю. Юкагирска землица вельми людна. Индигирка река гораздо рыбна».

Кто-то пустил по Руси слухи — золота в Сибири так много, что тунгусы из него отливают пули. А соболей и чернобурых лисиц они убивают палками. Может быть, на это золото позарились казаки Павлуцкий и Алмазов, не убоявшись того, что против них сплотились уяганские и девянские роды тунгусов?

А где золото — там и кровь. С тяжелыми боями пробивался Павлуцкий к берегам Охотского моря, к устью Олы. «Тунгусы встречали нас сбруйны и ружейны, со луки и копья, в куяках и шишаках костяных и бились с нами во дни, многое время» — доносил Павлуцкий.