Пётр Мельников – Они придут завтра (страница 17)
Так и не взял. А еще земляк и назвался другом. Водку пил, все съел с аппетитом варнака, а не взял. Характер!
В ту зиму 1927—1928 годов Сергей Раковский бродил в тайге начальником Ыллымахского разведрайона. В конце января он закончил все работы и снова вышел на ключ Незаметный. Как здесь теперь не хватало шумной компании геологов-сверстников! Ходит по Незаметному и не может сбросить с себя тоски и смутной тревоги. Тянет и тянет его, а куда и сам не знает. Нет, добывать золото — это не его стихия. Вот искать и находить…
Золотые знаки и образцы черного шлиха и золотосодержащей глины в верховьях Алдана были найдены корпусом горных инженеров штабс-капитана Кованько еще в зиму 1850—51 годов. Но только после экспедиции В. П. Бертина Алданом занялись вплотную и с государственным размахом. Вольдемар Петрович прав: Алдан и для Сергея — вчерашний день. Весь Алданский золотоносный район вполне определился, как резко выраженный золотой узел большого масштаба, расположенный, по Билибину, в общей полосе сиенитовых и сиенито-диоритовых интрузий. Он растянулся почти на тысячу километров, от верховьев Амги (а возможно от низовьев Олекмы) до бассейна Маймакана, левого притока Маи. Громадная геологическая система золотоносности связана с молодыми разломами Алданской кристаллической плиты. Можно, разумеется, еще искать и находить, но это уже будут лишь детали того основного, главного, что уже открыто и эксплуатируется. В резиденции «Алданзолото» Раковскому предложили поехать в другой район. Что же, можно, пожалуй, и поехать. Сергей Дмитриевич даже ожил, значит, в апреле опять на поисковую работу.
И вдруг телеграмма от Билибина… Ур-ра! В путь-дорогу, на Колыму! Однако, что скажет и как посмотрит на это Вольдемар Петрович? Сергей вместе с Эрнстом направился в Якутскую горно-промышленную контору, куда перевели В. П. Бертина. Показали ему телеграмму, и у того сразу побурело лицо. Заикаясь, что с ним бывало только в редкие минуты крайнего волнения, Вольдемар Петрович с явной завистью выговорил:
— Ай да молодец! Ну что же, я — за! Выходит встретимся где-нибудь на Чукотке, как пишут ученые — в краю длительного народного бедствия…
— Как на Чукотке? — в один голос воскликнули Сергей и Эрнст.
— Так, на Чукотке… Меня тоже тут тоска заела. Все обжито, и присесть негде, чтобы остаться наедине со своими мыслями. Попросился направить на Чукотку. И чудно, на Колыму денег не дали, а на Чукотку — пожалуйста… С чего бы это в Москве так подобрели, как вы думаете, а? Ну что же, давайте наметим, кого взять на Колыму.
Пели под грустный мотив, а в голове, в сердце — разлад. Ну почему бы не всем вместе? Как бы это было хорошо.
Почерк у Сергея почти такой же, как и у Билибина. Только буквы крупнее, угловатее и чуть запрокинуты назад — взнузданные кони.
— Чистяков Дмитрий, заядлый партизан, чекист… Записывайте первым, — предложил Вольдемар Петрович. — Лунеко Михаил. Партизан. Горяч, но на пользу дела…
— Дураков Степан, — вставил Раковский, так как совершенно не мыслил новую экспедицию без этого молчаливого человека с трубкой в зубах и вечно работающими руками, отменного плотника, мастера на все руки.
— А каюр, якут Седалищев Михаил…
В список внесли и Петра Лунеко — бесстрашного красноармейца, и Ивана Алехина — бывшего унтер-офицера лейб-гвардии Волынского полка, прозванного в тайге «Сохатым» за могучую силу и высокий рост. Самородок! Отличный организатор и блюститель порядка.
Вот только поедут ли? Конечно, Незаметный тоже не райское местечко, а Колыма-матушка, она же еще севернее, у ледяного лешего на куличках!
Потом собрались все вместе и не спеша потолковали. Компания подобралась что надо. Да и засиделись уже на Алдане. Пора бы и переменить место.
Список выслали Билибину. Ответ последовал немедленно, телеграфом: «Выезжайте. Билибин».
Прощай, Незаметный! Прощай, Алдан! Спасибо вам за таежные университеты, за суровую науку жизни!
На станцию Большой Невер тронулись с попутным обозом. Снег по обочинам дороги стоял глубокий, но солнце уже играло по-весеннему. В пути встретились с Татьяной Лукьяновной. Это к счастью. С ней и около нее всегда было так хорошо. Горячие чувства теплой волной захлестнули сердце Сергея. Как многим он обязан этой чудесной женщине, мужество и героизм которой были ее обычным будничным делом. Татьяна Лукьяновна с тревогой всматривалась в повлажневшие, мечтательные глаза юноши. Она боялась в этом признаться себе, но сердце ей подсказывало — Сережа любил ее и любил по-хорошему. Какую жену пошлет ему судьба и будет ли он счастливым с ней?
Сергей возвращался в «жилуху» старой дорогой. Перебирая в памяти события минувших лет, он и сам многому удивлялся, спрашивая себя: да было ли это? Чтобы за один мазок дегтя старатель платил золотник, четыре рубля пятьдесят копеек, или намыв пять — семь фунтов золота, выбывал «навылет», давая «пофартить» безработному. Чтобы трест «Алданзолото» пускал в обращение свои «деньги», а его кассир, с помощью вооруженных людей, «брал» у Дальбанка «в займы, в кредит» сотни тысяч рублей.
А эти спекулянты спиртом, как они ловко «мыли золото бочкой», обирая старателей. Верблюды, волокущие сани с золотом в кожаных мешках. Вооруженная охрана. Могилы. Кости человека на таежных тропах. Записи на деревьях, на затесах — ругательства, угрозы, вопли, кто-то кого-то потерял и указывал, где найти. Легенды о разбойниках-добряках, о красавице цыганке, о божьей каре, — непременной погибели тому, кто задумает отнять золото у земли.
Теперь все это осталось позади, казалось сказкой, дурным сном. Новое побеждало старое, жизнь на приисках входила в свою нормальную колею. Вот и Незаметный стал «жилухой», то есть обжитым местом, с электричеством и всеми культурными заведениями обычного городка.
Однако, чем дальше обоз уходил от Незаметного, тем тревожнее становилось на сердце. В тайге все проще. Там что есть, тем и довольствуешься: приготовил, покушал, и броди по берегам рек и речушек и никто тебя не упрекнет в том, что ты не по моде одет, не так держишься или, что еще противнее, не умеешь поддерживать в обществе интересный разговор, показать себя умником. В странном состоянии возвращался Сергей в этот цивилизованный мир со всеми его косными обычаями и условностями.
Скоро садиться в поезд. Надо покупать 17 билетов до Владивостока, а денег вроде маловато. Вот почти 700 верст отмахали и считали себя одетыми вполне прилично. Сергей в бобриковой куртке и старой фуражке, Эрнст в дубленом полушубке и громадной шапке. Но если в тайге такое обмундирование вызывало зависть старателей, то уже на первой железнодорожной станции публика косилась на алданцев с насмешливым любопытством.
Билибин оказался прижимистым, перевел тысячу рублей: «Думаю, до Владивостока хватит». А если не хватит?
— Тысячу рублей! — поразились на почте. Такой суммы у них не оказалось. — Подождите дня три-четыре…
Ну и дела! За 3—4 дня и остальные деньги проешь. Упросили — перевести всю сумму во Владивосток, а на свои сбережения тронулись дальше. На всякий случай послали телеграмму в гостиницу «Версаль»: «Просим оставить номер. Бертин. Раковский».
Приморский город встретил весенним дождем. В «Версаль» не пустили. Нафабренный, тучный швейцар, отлично сохранившийся осколок старого режима, поглядывал на алданцев подозрительно. Потребовали администратора. Однако и тот, как обухом по голове ударил:
— Номеров нет! И скоро-с не будет…
— Мы же телеграмму давали, забронировать номер…
— Так то для Бертина и Раковского!
— А мы и есть — Бертин и Раковский. С золотых приисков.
— О! — Администратора словно по затылку стукнули, так услужливо изогнулся в почтительной позе. — Пожалуйте-с… Для вас все, что захотите…
Пока меняли таежную робу на городскую и отмечали свое возвращение в цивилизованный мир, от тысячи рублей ничего не осталось. Выручил Незаметный. В «Версаль» на имя Раковского поступил аванс 500 рублей и просьба принять на заводе оборудование для «Алданзолото».
Первым из новичков прибыл завхоз экспедиции Николай Павлович Корнеев, выпускник Академии художеств. На почте ему был денежный перевод, но фамилия там значилась Корнев, а не Корнеев, Час от часу не легче! Денег, разумеется, не выдали.
Наконец-то приехали Ю. А. Билибин, В. А. Цареградский и Д. Н. Казанли, — и все встало на свое место. Устроились в гостинице «Золотой рог». Первого июня в состав экспедиции влился местный доктор Д. С. Переяслов.
Из новичков алданцам больше всех приглянулся Д. Н. Казанли. Он был просто неотразимо привлекателен. Под кепчонкой худое бледное лицо, вопрошающие голубые глаза, рот от удивления полураскрыт. Этакое обманчивое лицо «псковского парня-простака». И рассеян потрясающе, как выражался художник.
— Митя, закрой ворота, а то барыня уведет своего мужика, — тихо просил его Лунеко.
Митя спохватывался и быстро застегивался на все пуговицы. Сергея он поразил своей энциклопедической начитанностью и памятью, что никак не вязалось с его рассеянностью. Уже позже Раковский понял — это у него от избытка талантов. А как он просто объяснял музыку! Когда сошлись поближе — узнал, оказывается, отец его был известным музыкантом и умер незадолго перед революцией. И, как говорили алданцы, бывшие партизаны и чекисты, биография у Мити была подходящая. Мальчишка рос впечатлительным, горячим, порывистым. На его глазах матросы штурмовали Зимний дворец. 14-летним парнишкой он со своим велосипедом пристал к отряду Красной гвардии и отправился сражаться против Юденича. Мать устроилась переводчицей в штаб 7-й Красной армии, в походе простудилась, заболела туберкулезом и в 1923 году умерла. Он остался с сестрой Ириной. Окончил Петроградский университет, работал геодезистом в Криворожье и Карелии. Оставляли при кафедре и, как и Ю. А. Билибину, сулили великую профессорскую будущность, ученые степени.