Пётр Кон – Ветер океана звёзд. Часть 3 (страница 3)
Корабль «Мечты Циолковского» был ульем из батарей. Помимо командного пункта и связистов – ещё четыре боевых батареи, рассредоточенных по палубам, плюс взвод обеспечения. В батарее Тамара, под началом капитана Виталия Ивановича Ипатова, служило восемнадцать человек: два сержанта, три офицера и рядовые. Ипатов. Его имя всплывало в сводках: серия дерзких разведполётов и операций слежки у сатурновского форпоста эстерайцев в 2118-2120. Ожидался профессионал, астропеленгатор с холодным умом. Получили же они… нечто иное.
Капитан Ипатов был живым воплощением служебного кошмара. Низкорослый, грушевидный, он передвигался вразвалочку, его крошечная, лысеющая голова, похожая на яйцо, казалась нелепо прилепленной к массивному туловищу. Лицо – узкое, с близко посаженными глазками-бусинками и вечным свирепым прищуром, вызывало стойкие ассоциации с озлобленным грызуном. Первое впечатление часто вызывало сдержанную усмешку, но Ипатов умел заставить пожалеть о ней мгновенно.
Его команды «Равняйсь! Смирно!» рождались не во рту, а где-то в глубине глотки – два хриплых, нечленораздельных рыка. Распознать в них приказ могли лишь те, кто уже хлебнул ипатовского «гостеприимства». Непонимание новичков взрывало капитана яростью. Он смотрел на младший состав как на расходный материал, на грязь под сапогами. Любой, кто осмеливался переспросить его невнятный рык, немедленно получал наряд вне очереди или унизительную порученческую работу. Обращение вне строя было ещё хуже. Фамилии он коверкал с садистским удовольствием («Наменко!», «Савло!»), приказы щедро сдабривал матом, а младших офицеров и солдат награждал обидными, бессмысленными кличками («Ты – Тряпка! А ты – Ведро!). Неизбежная путаница из-за его же команд и кличек оборачивалась новым витком ярости и наказаний для виновных… то есть для всех. Тамар хлебнул этой «науки» сполна. Горькой чашей.
Ипатов требовал не просто соблюдения устава – он требовал фанатичного, рабского поклонения букве. Его подчинённые безропотно тянули лямку, но создавалось ощущение, что этот гипертрофированный формализм – не необходимость, а извращённое удовольствие для капитана. Субординация под его началом превратилась в мелкую тиранию, доведённую до абсурда. И самое горькое: ходили слухи, что в других, не разведывательных батареях, дышалось хоть чуть свободнее. Здесь же Тамар знал – малейшая искра неповиновения, и Ипатов без колебаний пристрелит «бунтовщика», представив это как подавление мятежа. Рот лучше держать на замке. Все и держали.
Но унижения были лишь цветочками. Первую же неделю службы Тамар и его расчёт встретили голодом. По норме гарнизонная служба снабжения должна была выдавать протеиновые плитки, калорийные вафли, витаминные пластинки – трижды в день. Реальность оказалась не так радужна: младшие офицеры и солдаты получали жалкую треть положенного. Ипатов и его приятели-комбаты из других разведбатарей делили «излишки» между собой, списывая недостачу на «провинности» подчинённых. Единственная милость – воду не отбирали.
Никогда Тамар не думал, что будет тосковать по нормированным пайкам Объединённого Флота с академической столовой. Раньше он воротил нос от синтетики, мечтая о земных яствах. Теперь же эти безвкусные плитки казались недосягаемым пиром. Высадка на Лирюлте маячила спасением. Повстанцы должны были помочь с провизией. Да и сама планета с её посевами и скотом сулила надежду. «Прокормлюсь, – думал Тамар, – себя и своих ребят, если придётся». Но здесь, на «Мечтах Циолковского», они медленно таяли от недоедания. И тихо ненавидели старших, копившаяся злоба булькала в пустых желудках.
Голод сводил с ума. В отчаянии Тамар прибегал к чипам пищевым имитаторам. На мгновение мозг обманывался – вкус сочного стейка, аромат свежего хлеба… Но желудок не обманешь. Как только действие чипа заканчивалось, голод набрасывался с удесятерённой яростью. Ощущение предательства –
С начальством Тамару катастрофически не повезло. Подчиняться этому «моральному уроду» приходилось беспрекословно. Докладывать – постоянно, дотошно, даже если в оперативной обстановке не менялось ровным счётом ничего. Но Тамар гнал от себя слабость. «Вынесу, – клялся он себе в редкие минуты не сдавленного голодом сознания. – Вынесу всё». Глубинной силой, питавшей эту клятву, был образ. Образ Зои. Он верил, что этот адский путь – цена за образец вражеского вируса, цена за возвращение героем. И эта цена, в его измученном сознании, была билетом обратно не просто на Флот, но и в её сердце. Эта мысль горела в нём слабым, но упрямым огоньком посреди ледяного мрака службы у Ипатова.
Ке арлатцер катцен
Высокая температура пожирала его изнутри, но странным образом – он чувствовал всё. Мысли ускользали, как скользкие рыбы, воля слабела, контроль над собственным разумом и телом таял. Он не отдавал себе отчёта в реакциях организма, но жгучее знание не покидало: он горел в адском пламени лихорадки. Боль в глазах и спине отступила, сменившись жутким ощущением, будто эти части тела уже мертвы, просто ждут, когда остальное тело догонит их в небытии. Нет, он ещё видел расплывчатые пятна света, но казалось, глазные яблоки – лишь стеклянные шары в пустых орбитах, а позвоночник – высохший хребет, бесполезно скрепляющий тлен.
Позвоночник, впрочем, напоминал о себе с каждой новой судорогой. Его выворачивало наизнанку, тело сотрясали спазмы, из горла вырывались потоки желчи и густоты. Каждый приступ рвоты был новым витком изнурения, выжимающим последние капли влаги и сил. Когда он в последний раз ходил в туалет? Ни по малой, ни по большой нужде – память отказывала. Хотя воду он пил литрами, жадно, без остановки. Всё уходило с ядовитым потом лихорадки, солёными ручьями, стекавшими по горячей коже.
В редкие минуты затишья, когда тошнота отпускала, он падал на койку, безвольный и пустой. И в эти мгновения перед его мутным взором возникала фигура. Девушка. Та, что помогала, поддерживала, вытирала лоб. Рейнар смотрел на неё, но видение было призрачным, лишённым смысла. Разум, как дырявый котёл, не удерживал образ: карие глаза, чёрные волосы, веснушки на носу – совершенная незнакомка. Кто? И она постоянно растворялась в вязкой черноте, плывущей перед глазами.
Человек по имени Рейнар Гару забывал своё имя. Он начинал забывать, что он – человек. Что он вообще такое? Уверенности не осталось ни в чём. Единственное, что занимало его расползающееся сознание – ощущение собственного «я». Вернее, состояния этого «я». Ему казалось, что с его головой произошло нечто чудовищное. Череп вскрыли. Мозг – мысливший комок плоти – вырвали и швырнули с высоты. Он шлёпнулся на бетон с отвратительным хлюпающим звуком. Потом это мозговое месиво, в котором уже почти не осталось серого вещества, обмакнули в липкий, едкий гудрон, обсыпали пеплом и втолкали обратно в черепную коробку. А макушку прикрыли грязной тряпкой.
Да. Вот так он и чувствовал. Чернила пропитали насквозь его растёкшиеся мысли, пыль забила все щели, высушила остатки жизни. Без его ведома. Да… это сделали без его ведома. Его не спросили. Просто сделали. И всё. «
Эти слова висели крюком в пустоте. Что-то важное было с ними связано, но ускользало в чёрную дыру. Рейнар пытался ухватить русскую жар-птицу за хвост – вспомнить, но тщетно.
Взрыв. Фейерверк из адского пламени рванул в чернеющем разуме. Ослепительные, смертоносные искры выжгли провал. Это были не слова. Это было утопленное воспоминание, выброшенное на поверхность чёрной пучиной.
Клубы чёрного дыма и пыли отхлынули под напором света. И Рейнар Гару
– … Спасибо тебе, Рейнар, я никогда не мечтать о такой друге как ти! Спасибо тебе!
– Забуди, я уверен, ты бы сделать для меня то же самой! Надо звать помощь. Пока эти не очнулись.
– Ке Арлатцер Катцен, – прозвучало из уст Рейка, как священное заклинание.
– Ты и правда счастлив? – спросил Рейнар.
Рейк ответил:
– Да.
Друг усмехнулся, наклонившись над Рейнаром. И в этот миг случились две вещи. Быстрые, неуловимые, слившиеся в одно роковое мгновение, к которым Рейнар был совершенно не готов.
Первое: лицо Рейка Руна преобразилось. Оно побледнело до мертвенности, наполнилось дикой смесью страха и нечеловеческой решимости. Все знакомые черты исказились, сползли, словно маска, обнажив под ней что-то чуждое, неотвратимое. Это было лицо существа, обречённого совершить нечто ужасное, известное только ему.
Второе: что-то тёплое, влажное и скользкое коснулось его правой ноздри и хлынуло внутрь. Жидкость – тёплая, безвкусная – залила носоглотку. Рейнар, застигнутый врасплох, рефлекторно, против воли, втянул её глубоко в лёгкие всем объёмом грудной клетки. Проконтролировать этот вдох он не успел. Не смог.