Пётр Кон – Ветер океана звёзд. Часть 3 (страница 2)
Рейнар, сквозь боль и удушье, попытался улыбнуться разбитыми губами:
– Забуди, я уверен, ты бы сделать для меня то же самой! Надо звать помощь. Пока эти не очнулись.
Рейк замолк на мгновение, его глаза стали невероятно серьёзными. Он медленно кивнул, и тихо, с непоколебимой твёрдостью, произнёс на своём языке, словно священную клятву:
– Ке Арлатцер Катцен.
Тишина повисла в душной камере, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Рейнар, сквозь кровавую пелену на глазу, всмотрелся в лицо друга. В нём читалась странная смесь горя, благодарности и… обречённости?
– Ты… – Рейнар с трудом выдохнул, – …и правда счастлив?
Рейк задержал взгляд на избитом лице спасителя. В его глазах что-то дрогнуло. Он медленно, очень медленно кивнул.
– Да.
***
Мир перед глазами Рейнара начал меркнуть, затягиваясь копотью. Молодой пилот не просто забывал слова – он терял самую их суть. Понятия, которые эти слова обозначали, растворялись в пустоте. Русский язык, которым он так гордился, чьи тонкости с таким трудом постигал за пять месяцев в Академии Королёва, ускользал первым. Знания, накопленные на этом языке, опыт общения, шутки, которые когда-то смешили, драгоценные крупицы понимания мира – всё это поглощала густая, маслянистая чернота, как будто кто-то выжигал участки его памяти кислотой. Исчезали не просто слова, а целые пласты его личности, сформированные здесь.
Скоро чёрная волна добралась и до немецкого. Родная речь, последний оплот, стала зыбкой и ненадёжной. Остались лишь обрывки, бессвязные обломки фраз. Он оказался замурованным в собственной голове.
И вот Офелия была здесь, в его палате на корабле-госпитале, в разгар этой проклятой войны! Она говорила с ним, гладила руку, её глаза были полны боли – за него, за Землю, за всё. Но пропасть между ними стала непроходимой. Он не мог рассказать ей о трещинах в своём сознании, о провалах в памяти, зияющих как чёрные дыры, о редких, мучительных проблесках ясности – слепяще-ярких, но коротких, как вспышка боли. Эти моменты лишь подчёркивали глубину тьмы, в которую он погружался.
Иногда – редко, как милость – мыслительный туман ненадолго рассеивался. Сознание вздрагивало, как человек на грани утопления, хватающий глоток воздуха. Но этого хватало лишь на то, чтобы осознать масштаб разрушения, а не восстановить утраченное. Процесс стирания памяти шёл грубо, варварски, словно невидимый вандал ковырялся в его мозгу тупым ножом, оставляя после себя лишь набухшие, гноящиеся раны воспоминаний и хаос.
Медсёстры были безупречны: внимательны, предупредительны, выполняли все просьбы мгновенно. Но общаться он мог лишь через переводчика – его русский был мёртв, а немецкая речь, срывающаяся с губ, была для персонала лишь набором чужих, бессмысленных звуков. Офелия, сидевшая рядом, всё чаще расплывалась в его глазах, как призрак в утреннем тумане. Он понимал рационально: туман был только в
Потом пришла боль в глазах. Жгучая, распирающая, невыносимая. Ему казалось, что глазные яблоки вот-вот взорвутся изнутри, вытолкнутые чудовищным давлением, что горячая жидкость хлынет по щекам. Паника, холодная и липкая, сжимала горло каждый раз, когда боль накатывала с новой силой. Он тыкал дрожащими пальцами в свои воспалённые веки, хрипел что-то по-немецки – и ему вводили что-то, что лишь притупляло острие боли, но не убирало саму глыбу страдания. И боль не уходила – она ползла, как ядовитая гадюка.
Через полтора дня распирающая агония захватила виски, сдавила череп стальными обручами. Затем ноющая, изматывающая боль поселилась в пояснице. Она была постоянной, назойливой, как зубная боль в самом начале. Она ассоциировалась у него с дряхлостью, с немощью глубокой старости, и это унизительное чувство разъедало его изнутри сильнее самой боли. Он, сильный, молодой пилот, чувствовал себя дряхлым столетним стариком, чьё тело предало его.
Часы сливались в мучительный поток. Поясница ныла и днём, и ночью. Как-то он проснулся среди ночи от жажды и ощутил всё ту же предательскую, глухую боль в спине. Потянулся к воде – и обнаружил, что боль расползлась, охватив весь позвоночник. Он одеревенел, словно ствол мёртвого дерева. Его мешок-мочеприёмник уже был наполовину полон, врачи справедливо рассудили, что сам себя обслуживать и совершать походы в туалет он не сможет, а потому подсоединили к нему катетер. Каждое движение отдавалось тупым ломом в костях. Ему почудилось, что они трещат под невидимой тяжестью, медленно, неумолимо надламываясь изнутри. Даже лёжа неподвижно, он чувствовал это коварное разрушение, эту тихую войну, которую болезнь вела против его плоти и духа.
***
С настоящими, живыми цветами Рейнара пришёл навестить Рейк Рун. Офелия в этот момент была у постели, воспользовавшись увольнительной. Увидев эстерайца, она поставила принесённые им цветы в вазу и, не сдерживая порыва, обвила Рейка руками в крепком объятии.
– Спасибо, – тихо прошептала она, отстраняясь. Её взгляд задержался на избитом лице Руна.
После той драки с пилотами его лицо было сплошной палитрой боли: синяки всех оттенков, от лилового до желтовато-зелёного, ссадины, отёки, делающие черты неузнаваемыми. Яркие багровые полосы от попыток удушения зловеще опоясывали шею.
Поймав её взгляд, Рейк слабо улыбнулся и махнул рукой, словно отмахиваясь от собственного отражения:
– Пройдёт, – произнёс он просто. – Они бить сильно. Они – монстры. Я давал показания… их под трибунал. Их выбросить в открытый космос через шлюз корабля. Смертная казнь.
– Они это заслужили! – вырвалось у Офелии, её голос звучал жёстко, как сталь.
Каждый раз, глядя на Рейнара, неподвижного на больничной койке, её охватывало исступление. Он спал почти постоянно с момента поступления на корабль-госпиталь. Тяжёлые травмы требовали колоссальных ресурсов для восстановления, и сон был единственным лекарством.
– Да! – горячо согласился Рейк, но тут же его лицо исказила гримаса вины. – Но я тоже виноват, Офели. Если бы не я, ничего это не случиться бы с Рейнар.
– Ты ни в чём не виноват! – вспыхнула Офелия. – Это всё они! Врачи говорят… ему разбили голову, сотрясение мозга… и из-за этого… пошли умственные нарушения. – Голос её дрогнул на последних словах.
– Да. Это они сделать! – Рейк кивнул, его глаза горели. – Но они хотеть убить меня! – он нажал на последнее слово. – Если не Рейнар, то с разбитый голова сейчас здесь лежать я. – Он сделал паузу, его взгляд стал отрешённым. – Всё происходить так, как и должно быть происходить. Рейнар не стать инвалидом. – Он покачал головой, горечь сожаления прозвучала в каждом слове. – Виноват только я.
– Не смей так говорить! – Офелия вскипела, её терпение лопнуло. Она резко шагнула к нему и схватила за плечи, заставляя встретиться взглядом. – Перестань! Ты сделал бы для Рейнара то же самое!
Рейк на мгновение замер, глядя в её полные слёз и гнева глаза. Потом тихо, почти беззвучно, выдохнул:
– Да.
Офелия отпрянула от него, словно обожглась. Она отвернулась к спящему Рейнару, но не в силах вынести вид его беспомощности, закрыла лицо руками. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий, которые она уже не могла сдержать.
Рейк виновато пошаркал ногой по полу. Его взгляд метнулся от содрогающейся спины Офелии к неподвижной фигуре Рейнара.
– Я… я оставить вас один, – заботливо произнёс он, его голос звучал неестественно громко в гнетущей тишине палаты.
Офелия, задыхаясь от рыданий, лишь судорожно кивнула, не отрывая рук от лица. Она не могла вымолвить ни слова.
Выходя, Рейк замер на мгновение в дверях. Его взгляд скользнул по бессознательному Рейнару и по содрогающейся от горя фигурке Офелии. Глубоко в его глазах, обычно таких открытых, мелькнуло что-то нечитаемое, тяжёлое.
«Поплачь, девочка, – пронеслось в его голове. – Тебе нужно сейчас выплакаться. Поплачьте оба, черви. Дальше будет тяжелее».
«Мечты Циолковского»
Прибыв на «Мечты Циолковского» младшим лейтенантом, Тамар Науменко был назначен начальником расчёта. Под его командой оказалось четверо: Савчик, Чичук, Иванов и Горбухин. Они были парнями с соседних кораблей снабжения, не глядевшими на звёзды сквозь призму академических знаний, но крепко сбитыми и привыкшими к тяготам службы. Внешне – такие же молодые, как и он сам.
Выбор пал на них, а не на закалённых ветеранов, неспроста. Их группу готовили как «скороспелый плод» для операции, требующей не столько опыта, сколько гибкой психики и «молодой» способности адаптации ко всему новому (и неизведанному миру в том числе). Но Тамар ловил себя на мысли: «Чёрт, да они же изнутри – такие же перепуганные пацаны! Едва за двадцать. Первая война, первое боевое задание… Не я один тут дрожу мелкой дрожью под кителем».
Ему самому не было и двадцати. И хотя его подчинённые были на пару лет старше, открытого бунта или саботажа не случилось. Тамар боялся скрытого презрения, фальшивого «так точно!» и подковерных игр из-за его возраста. Но парни, к его удивлению, держались подчёркнуто по уставу. Даже в редкие минуты неформального общения не позволяли себе фамильярности или подколок в адрес «молодого начальника». Возможно, инстинкт подсказывал им, что в предстоящем аду им понадобится сплочённость.