Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 2 (страница 11)

– Да, – Василиса кивнула, и на её губах дрогнула печальная, ностальгическая улыбка. – Это было самое прекрасное место на свете. Столько зелени, солнца, запаха моря и сосен… Как бы я хотела снова это увидеть.

Рома смотрел на неё, и его сердце сжалось от странной, двойной боли. От её тоски, которая казалась такой искренней. И от леденящего осознания глубины связей, о которых он даже не подозревал. Они были одним кланом. А он – чужим.

В голове у него тут же всплыла его безумная идея с чипом. Он мог бы. Он мог бы перепрограммировать имитатор, чтобы он проецировал не кошмар, а портал в её воспоминание. Подарить ей кусочек того полуострова, той беззаботности. Сделать это, чтобы стереть подозрения, чтобы увидеть в её глазах настоящую, ничем не омрачённую радость.

Но желание порадовать Василису столкнулось с холодным, рациональным внутренним голосом. Что, если эта ностальгия – часть игры? Что, если это ещё один ход, тонкий и изощрённый? Недостаточно сильный катализатор, – сухо констатировал он сам себе. Рисковать, раскрывать свои возможности и свою догадку о взломе чипа ради сентиментального жеста… Слишком опасно. Пока не ясны правила, по которым ведётся эта тёмная партия.

Рома молча погладил её по руке, сделал ещё один глоток остывшего кофе и мысленно, с чувством досады и обречённости, махнул рукой на свою идею. Щедрость и доверие проигрывали осторожности и страху. И от этой победы разума над чувствами на душе стало горько и пусто.

***

Предложение Иллариона Алфёрова и его соучредителей было не просто невыгодным – оно отдавало оскорбительностью. Цифра, которую они выставили за долю Фёдора Никитина в «Протуберанце», оказалась до неприличия низкой, насмешкой над включением его наработок, над годами его труда. Фёдор отказал, полагая, что на этом всё и закончится. Он ошибался.

– Рома, ты только вдумайся! – голос отца в компакте был сдавленным от гнева и беспомощности. На экране лица не было видно – только потолок каюты, по которой, судя по всему, метался Никитин-старший. – Они подали на меня в арбитраж! В арбитражный суд Флота! Обвиняют в умышленном причинении вреда бизнесу! Это же верх идиотизма, ведь от успеха компании зависели и мои интересы!

– Пап, но это же явная подтасовка, – Рома сжал трубку так, что пальцы побелели. Он сидел в своей каюте, и внезапно её стены, которые были его крепостью, стали ощущаться как клетка. – Ты же сможешь выиграть? Свидетели, документы…

– Они переквалифицировали всё в имущественный спор! Цель – принудительный выкуп моей доли по их же, бросовой цене. – В голосе Фёдора прозвучала редкая для него горечь. – Я буду бороться. До последней инстанции. Денег потребую уже даже не ради денег, а из принципа. Но… – отец замолчал, и эта пауза была страшнее крика. – Но если проиграю, сын… моя репутация в системе Флота будет уничтожена. Меня выставят жуликом и подрывным элементом.

– Да что этому Алфёрову надо?! – вырвался у Ромы риторический крик отчаяния.

– Ему нужно не «что», сын, – голос отца внезапно стал тихим и усталым. – Ему нужно «кого». Меня. Это… это всё из-за Ирмы. Из-за наших с ней отношений. Это месть. Личная.

Вот оно. Корень зла, обнажившийся с пугающей ясностью. Рома знал, что Илларион Алфёров, член Совета учредителей благотворительного целевого фонда, имеет вес в самой Академии. Доносился слушок, что тот «интересуется» семьёй Никитиных. Но парень думал, что всему виной вражда Полярина, его необъяснимая, ядовитая ненависть. Оказывается, шестерёнки были встроены в более крупный механизм. Вражда отцов, как ядовитый плющ теперь душила их обоих.

Пока что формально Роме ничего не угрожало. Вопрос об отчислении или даже о дисциплинарной комиссии не стоял – он был одним из лучших курсантов, и к его успеваемости или поведению никогда не было нареканий. Но после шума, поднятого Алфёровыми, после тени, брошенной на его отца, атмосфера вокруг него изменилась. Взгляды офицеров-преподавателей стали чуть холоднее, проверки – чуть придирчивее. В коридорах Рома ловил на себе оценивающие, странные взгляды. Пополз шёпот: «Слышал, его могут перевести. В другую академию». Таких прецедентов не было, но сам слух дул как холодный сквозняк по спине – признак того, что почва под ногами перестаёт быть твёрдой.

– Прости, сынок, – прозвучало в трубке, и это «прости» было хуже любого обвинения. Оно означало: «Я втянул тебя в свою войну».

– Ты не виноват, пап, – твёрдо сказал Рома. – Виноват он. Алфёров. Я знаю, что это значит.

Он знал. Он чувствовал эту вражду на собственной шкуре каждый день.

И тут, сквозь гнев и тревогу, в его сознании, как вспышка, возникло решение. То самое, от которого он отказался два дня назад, сочтя его слишком рискованным и сентиментальным.

– Знаешь что, – сказал Рома, и его слова вдруг приобрели новую, стальную окраску. – Те деньги, которые мы выручим за долю в уставном капитале «Протуберанца»… они нам очень понадобятся. И кажется, у меня есть идея, как всё это можно повернуть. Объясню позже. Держись, пап.

Он положил трубку. Тишина в каюте стала теперь не давящей, а сосредоточенной. Идея, на которую он махнул рукой, желая порадовать девушку, теперь преобразилась. Она перестала быть жестом. Она стала операцией. Тактическим ходом в этой внезапно обрушившейся на них войне. И эта мысль, холодная, расчётливая и опасная, захватила его целиком. Вместо страха пришла ясность. Теперь у него была не только угроза, но и цель. И оружие, о котором его враг не подозревал.

***

Сам факт того, что его отец оказался в фокусе скандала, даже не уголовного, а корпоративного, был подобен трещине в броне корабля. В условиях Объединённого Флота, в сжатом до предела мирке металла и регламентов, где каждый человек был винтиком в машине, готовящейся к войне, репутация значила всё. Доверие было валютой, а лояльность – законом. Любой конфликт, любая тень на имени рассматривались службой безопасности не как личная драма, а как потенциальная брешь. Брешь, в которую мог просочиться враг.

Теперь отца, а заодно и его, Рому, наверняка уже внесли в какую-то служебную базу. Пометили. Начали тихую, бюрократическую разработку, выискивая любые связи, которые могли бы вести к «неаккредитованным лицам» – эвфемизму для эстерайских шпионов. Испорченная репутация отца бросала длинную тень на сына. Чтобы выйти из этой тени, ему нужно было не просто хорошо учиться. Ему требовалось свершение. Нечто, что перевесило бы чашу весов: особо ценные разведданные (которых у него не было), крупное пожертвование (денег на которое не имелось) или… полезное изобретение.

Именно на последнем Рома и сосредоточился. Это была не просто идея – это был план спасения. Сначала своего положения. А если повезёт, то с помощью будущих благ, которые принесёт изобретение, можно будет вытащить и отца. Это знание жгло его изнутри, превращаясь в одержимость.

Он начал с того, что пропустил Физику космического пространства. Просто заперся в их с Тамаром каюте, как в бункере. Потом была консультация по Астрономии. Рациональная часть мозга пыталась протестовать: «Это важно. Это основа. Это твоё будущее». Но более громкий, отчаянный голос парировал: «Если я не реализую это сейчас, будущего не будет. Экзамен можно пересдать. Опалу – нет».

В следующие два дня он появлялся на занятиях редко и урывками, как призрак. Друзья беспокоились. Вектор хмурился, Тамар таскал ему еду, Зоя и Армавир испытующе смотрели в глаза. На все вопросы он отмазывался коротким «нездоровится» и отказывался от врача – медицинский осмотр мог выявить не болезнь, а переутомление и стимуляторы, что только усугубило бы положение.

Больше всех, разумеется, бушевала Виктория Николаевна Жокей. Её гнев был ледяным и предсказуемым, как закон всемирного тяготения.

– Где Никитин? – звук её вопроса резал воздух в аудитории.

– Ему плохо, товарищ подполковник! – выгораживал его Тамар, ощущая на себе её пронзительный, не верящий никому взгляд.

– «Плохо»? Курсант Науменко, если он завтра не появится на консультации, ему станет ещё хуже. От меня.

Потом Тамар, уже в каюте, разводил руками:

– Ром, я больше не могу. Эта фурия меня живьём сожрёт. И тебя отчислят просто за прогулы, без всяких Алфёровых! Ты это понимаешь?

Рома понимал. Но понимал и другое: он пересёк точку невозврата. Он не жалел себя, подпитываясь дешёвыми кофейными стимуляторами, от которых во рту стоял привкус гари и искусственной бодрости. Он стал существом из проводов, кода и навязчивой идеи. Пять дней. Пять учебных дней, вырванных из жизни, превращённых в бесконечный цикл: код, тест, сбой, кофе, код.

И вот, утром, когда по расписанию была Общая история Аполлинарии, Пикеринга и Прогресса, он понял – время пришло. Нельзя больше ждать. Желание узнать – стоило ли оно того, все эти жертвы, этот риск, это напряжение – было сильнее страха перед Жокей, сильнее даже инстинкта самосохранения.

Вместо того чтобы мчаться в аудиторию с повинной головой, Рома пошёл в спортзал. Коридоры в это время были пустынны, и каждый его шаг отдавался гулким эхом, как удар по собственной судьбе. Его пронзила острая, ядовитая мысль: «Сейчас они там, на лекции. Учатся. Становятся теми, кем должны. А ты?»

– Блин, да я ради того же самого старался! – резко, вслух, ответил он своему внутреннему обвинителю. Его шёпот был оглушителен в тишине. – Чтобы остаться. Чтобы стать кем-то.