Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 2 (страница 10)

Это было спланированно. Целенаправленно.

В движениях Ромы не было паники. Он включил свой персональный ком-терминал, водрузил на глаз нейро-линзу. Мир окрасился голубоватым светом интерфейса. Рома подключил чип к консоли через беспроводной адаптер. Система опознала его как стандартный пищевой имитатор, но…

Параметры были изменены. Глубоко в прошивке, под слоями стандартного кода, кто-то прописал новые инструкции. Задача «воспроизвести вкусовой профиль» была переписана на «запустить аудиовизуальную последовательность из файла AV-346». Кто-то не просто подменил чип. Кто-то его перепрограммировал.

Сердце Ромы застучало чаще, когда он углубился в системные файлы. Там, среди служебных скриптов, он нашёл его – искусно замаскированный под файл журнала, но с иным расширением. Видеопроекция. Он запустил воспроизведение прямо в линзе.

Картинка была чёткой, почти фотографической. Та же улица. Те же пальмы. Камера, судя по углу, находилась в руках человека, стоявшего на асфальте. Она неподвижно снимала спокойную ночную сцену. На пятой секунде из-за ворот выбегала собака – тот самый мастиф. Она пробегала по кадру, останавливалась, неслась к «зрителю» и начинала лаять. Громко, агрессивно. На двадцать четвёртой секунде ролик обрывался. Всего 24 секунды ада.

Рома снял линзу, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове всё складывалось в мозаику, каждый кусочек которой резал по живому.

Его чип подменили. Подменили на специально модифицированный. На модифицированном был записан ролик, эксплуатирующий его самую глубокую, детскую фобию.

Ключевой вопрос: когда? Он встал и начал мерить шагами тесную каюту. Кошелёк. Чип всегда лежал в кошельке. А кошелёк Рома… Он мысленно прокрутил последние дни. Лекции, библиотека, кают-компания. И вспомнил. Он оставлял его на парте. Всего на пять минут, когда выходил в туалет во время самоподготовки. Глупая, небрежная привычка.

«Дурацкая привычка» – пронеслось в голове. Но это была не его мысль.

Это сказала Василиса. Сказала именно тогда, когда он вернулся и взял кошелёк со стола. Её слова тогда показались милой, слегка покровительственной заботой. Теперь же они прозвучали в его памяти зловещим эхом.

И только она знала про собак. Он сам рассказал ей в парке, доверив свой самый постыдный страх.

Волна жгучего отрицания поднялась из груди. Нет. Он изо всех сил попытался отогнать эту мысль, как отгонял того пса. Не могло быть. Не та, что призналась в любви, чьи губы он помнил до сих пор, чьё присутствие заставляло мир играть красками… Она не могла быть настолько… расчётливой. И потом, знаний в программировании, в таком глубоком взломе железа, у неё явно не было. Это требовало навыков уровня инженера или хакера.

Значит, действовал кто-то другой.

Имя возникло само, как на рентгеновском снимке: Полярин Алфёров. Открытая вражда. Явный мотив. У него были и связи, и, возможно, ресурсы. Но как он узнал про собак?

Мысль, от которой ему стало физически плохо: А мог ли он использовать Василису? Могла ли она, не подозревая, проболтаться в разговоре? Случайно, не думая о последствиях. А Алфёров подобрал эту информацию, как ядовитую иглу. Тогда Василиса не виновата. Она стала невольным инструментом. Но это предполагало их общение. Какие у них могли быть отношения? Просто сокурсники? Или что-то большее?

Но даже если так – в чём был смысл? Запугать? Публичный приступ паники был унизителен, но не смертелен. Даже если бы всё списали на отравление, он бы отлежался в лазарете, как Вектор, и вернулся. Это была не попытка вывести его из игры надолго.

«Предостережение» – пришло озарение, холодное и ясное. Это был не просто розыгрыш. Это было послание. Кто-то демонстративно показал ему: «Я знаю твои слабости. Я могу достучаться до тебя в любой момент, даже в самом безопасном месте. Ты не защищён».

Но от чего предостерегали? От сближения с Василисой? От конфликта с Поляриным? Или от чего-то большего, чего он ещё не понимал?

Смятение и тягостные думы сжимали виски тисками. И тогда, в самой гуще этого хаоса, у Ромы родилась мысль. Безумная, рискованная, но гениально простая. Идея, связанная с чипом, с этой самой видеопроекцией и с тем, как можно превратить оружие, направленное против него, в свой собственный инструмент. Это стоило попробовать. Но не сейчас. Сейчас нужно было успокоиться, всё обдумать и действовать не как жертва, а как разведчик. Как будущий офицер, которого пытаются сломать.

***

В понедельник, выждав до самого конца занятий, Рома сумел-таки перехватить Василису у выхода из лектория. Всё утро и день он ловил её взгляд, пытался приблизиться на перемене, но она либо была окружена подругами, либо куда-то исчезала в потоке курсантов. В его голове уже начинал зреть назойливый, тревожный вопрос: а не избегает ли она его?

– Василиса, постой. Устал жутко… Не хочешь в кают-компанию? Кофе, полчаса тишины, – он постарался, чтобы в голосе звучала обычная, лёгкая усталость, а не накопившееся напряжение.

Девушка обернулась, и на её лице сначала мелькнула тень удивления, а затем – та самая, смущающая его до глубины души, тёплая улыбка.

– Хочу. Давно не болтали, – ответила она просто, и Рома с облегчением выдохнул, отбросив паранойю. Она согласилась. Значит, всё в порядке.

Но спокойствие оказалось обманчивым. Даже сидя рядом с ней на кожаном диванчике в углу кают-компании, с дымящимися стаканчиками в руках, он чувствовал невидимую стену. Он поёрзал, пытаясь найти удобное положение.

– Неудобная тут мебель, – пробормотал он, больше, чтобы заполнить паузу, хотя и реальный дискомфорт ещё не выветрился из памяти.

– Да? А по-моему, очень даже ничего, – Василиса откинулась на спинку, её движения были плавными, расслабленными. Слишком расслабленными. – Мягко.

– Одна бессонная ночь на этой софе – и ты запоёшь другую песню, – парировал Рома, делая глоток горьковатого кофе.

– М-м, ясно, – Василиса кивнула, и её взгляд на секунду стал отсутствующим, будто она мысленно уже была где-то далеко. – Кстати, о бессонных ночах. Вчера до трёх информационку зубрила. Еле до сорокового вопроса добралась.

– А я уже весь курс проштудировал, – сказал Рома, и тут же пожалел. Это прозвучало как хвастовство, а не как поиск точки соприкосновения.

Но Василиса лишь оживилась. Она повернулась к нему, и в её глазах вспыхнул знакомый, подкупающий огонёк.

– Ты у меня такой умница! – воскликнула она и, неожиданно наклонившись, чмокнула его в щёку. Её губы были тёплыми, а прикосновение – мимолётным, почти дружеским.

И в этот момент Рома почувствовал это особенно остро: разлад. Между её ласковым жестом и той лёгкой, почти неуловимой отстранённостью, что витала вокруг неё всё время. Противоречивые чувства схлестнулись внутри него. «Оставить всё как есть? Не портить момент глупыми подозрениями?» Но образ перепрограммированного чипа, ночной улицы и оскаленной пасти встал перед глазами слишком ярко. Молчать было невозможно.

Он поставил стаканчик на столик. Звук пластика о пластик прозвучал неожиданно громко.

– Вася… – начал он, говоря тише, серьёзнее. – Ты ничего не хочешь мне сказать?

Она медленно отвела от него взгляд, уставившись в свою чашку.

– А что? – её тон был лёгким, но в нём зазвучала настороженная нота.

Рома сделал шаг вперёд, в запретную зону.

– Между тобой и Полярином… что-то есть?

Он не сводил с неё глаз. И увидел. Увидел, как зрачки её карих глаз резко сузились. Как по идеально гладкому челу пробежала почти незаметная тень – не испуга, а скорее стремительного, лихорадочного перерасчёта. Это была искра, промелькнувшая и погасшая за долю секунды. Но он её поймал.

– Нет, – ответила она. Голос был ровным, слишком ровным, как отрепетированная строка.

– А было? – настаивал он, наклоняясь ближе, чтобы ни одна микроскопическая дрожь ресницы не ускользнула от него.

На этот раз она не выдержала его взгляда. Её глаза опустились, уставившись на собственные пальцы, теребящие край стаканчика.

– Нет, – повторила она, но теперь в этом отрицании уже не было силы. Была усталость. Или что-то другое.

– Тебя что-то беспокоит, Василиса? – спросил он уже мягче, но не отпуская.

– Нет… – она замолчала, и пауза затянулась. Потом она глубоко вдохнула, и когда заговорила снова, в её голосе зазвучала совершенно иная, тоскливая нота. – Знаешь, я просто очень соскучилась по Сочи. По дому. Иногда мне кажется, я отдала бы всё, чтобы снова оказаться там, на нашем полуострове.

– Полуострове? – переспросил Рома, сбитый с толку этим неожиданным поворотом.

– Да, – она подняла на него глаза с неподдельной, щемящей грустью. – Мой дом стоял на маленьком искусственном островке, соединённом с городом длинным-длинным мостом. А по соседству, в таких же виллах, жили Наташа, Полярин и Валера. Мы выросли там, как одна большая, шумная семья. Ты представляешь? Весь наш мирок на клочке земли, окружённом водой… Таких полуостровков вдоль всего побережья построили ещё в прошлом веке. Они были такими… уютными. Защищёнными молом. Не только от штормов, но как будто и от всего мира.

– То есть… они жили буквально в двух шагах? – у Ромы перехватило дыхание. Картина выстраивалась с пугающей ясностью: не просто одноклассники, а соседи. Люди, выросшие в одном закрытом, приватном мире.