Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 2 (страница 12)

Спортзал встретил его гробовой тишиной и полумраком. Он запер дверь. Свет не включал – он был ему не нужен. В дрожащих пальцах Рома сжимал плод своих трудов: чип, ничем внешне не отличавшийся от тысячи других.

Сердце колотилось где-то в горле. Он протёр пластинку о рукав, словно стирая с неё прошлое – тот кошмар с мастифом. Потом, сделав последний глубокий вдох, активировал его и положил на язык.

И мир взорвался светом.

Ярким, резким, реальным. Не искусственным светом ламп, а сиянием, идущим откуда-то сверху, сквозь толщу облаков. Рома зажмурился, но уже ликовал внутри. Это был не страх. Это был выход.

Он медленно, будто боясь спугнуть чудо, открыл глаза.

И застыл.

Перед ним, до самого горизонта, простиралась свинцовая, пенящаяся гладь Кольского залива. Баренцево море. Серое небо низко нависало над водой, сливаясь с ней вдалеке в единую, молочную пелену. Моросил дождь. Тот самый, знакомый до слёз, мелкий северный дождь, от которого не скрыться.

– Сработало… – прошептал Рома. Слова затерялись в абсолютной тишине спортзала, но в его сознании они гремели, заглушаемые лишь немым рёвом прибоя и зримым шелестом дождя, который он ощущал кожей, но не мог услышать. – Сработало!

Он, всё ещё находясь в полной темноте спортзала на корабле, протянул руку. И увидел, как капли дождя беспрепятственно проходят сквозь его ладонь, оставляя на ней лишь призрачное ощущение прохлады. Рома был здесь призраком. Наблюдателем. Но наблюдателем в кусочке своего дома.

Он смотрел на залив, на знакомые очертания далёкого берега, на волны, бьющиеся о невидимые скалы. И вдруг, сквозь восторг первооткрывателя, прорвалась волна чего-то другого – острой, щемящей, физической тоски. Тоски по мокрому асфальту, по запаху моря и водорослей, по низкому небу, по тому чувству, когда земля тверда под ногами и тянет вниз, к дому.

Сердце, ещё секунду назад ликовавшее от победы, вдруг наполнилось тяжёлой, сладкой грустью. Он стоял посреди пустого спортзала, видя перед собой бескрайние воды родного залива, и понимал, что его изобретение сработало не просто как технология. Оно сработало как машина времени и телепорт, доставившая ему самую ценную и самую болезненную вещь во Вселенной – память о доме.

Рома решил прогуляться по пирсу, наслаждаясь ощущением «почти-присутствия». И тут его неожиданно толкнули в спину. Чьё-то невидимое плечо, прошедшее сквозь него, отбросило его в сторону с такой силой, что он едва удержал равновесие. Он обернулся, уже готовый к конфликту, но увидел лишь спину пожилого рыбака в жёлтом плаще, невозмутимо шагающего дальше. Тот не почувствовал ничего – ни сопротивления, ни столкновения. Он просто прошёл сквозь призрак из другого мира. Этот парадокс – что он неосязаем, но удар ощутил по-настоящему – заставил Рому рассмеяться. Смех прозвучал странно в тишине спортзала, но в его сознании он сливался с криком чаек. Оно работало. Он, физически бредущий по пустому спортзалу Академии в глубинах космоса, визуально гулял по промокшему пирсу своего родного города. Грань между реальностями была тоньше паутины и прочнее стали.

Через полчаса цифровых странствий он, сменив координаты на чипе, оказался у входа на кладбище. И по мере того, как его виртуальные шаги вели его по знакомой, утоптанной дорожке, реальность начала давить с невыносимой силой. Не та реальность спортзала, а другая – реальность памяти и вины.

С каждым шагом, приближавшим его к тому месту, где лежала Диана, в груди нарастала тяжесть. Мысль о Василисе, о её тепле, о её глазах – мысль, которую он нёс в себе как сокровище и как клеймо, – теперь впивалась в сердце ледяным лезвием предательства. Он предал её. Предал память. Предал ту любовь, которая, как он думал, навсегда определит его жизнь.

Боль была такой острой, такой физической, что у Ромы перехватило дыхание от неожиданности, когда его реальное тело, движимое мыслью, наткнулось на препятствие. Он споткнулся, и его нога с глухим стуком ударилась о что-то твёрдое. Боль, настоящая, пронзила колено. Иллюзия треснула. Рефлекторно он выплюнул чип на ладонь.

Дождь, могильные камни и ограды – всё это исчезло, сменившись темнотой спортзала. Он стоял, прислонившись к холодным металлическим сиденьям зрительской трибуны. Коленная чашечка горела.

Он засунул чип обратно в рот. Картина кладбища вернулась, но теперь она была отравлена двойным ощущением: виртуальная скорбь и реальная боль в ноге.

До могилы Дианы оставалось несколько шагов. Рома видел знакомый белый камень, играющий бликами от дождя. Но его ноги не шли. Что их удерживало – физическая преграда трибуны или та, невидимая, психологическая стена из чувства вины? Он боялся себе в этом признаться.

Вместо того чтобы идти вперёд, он сделал шаг вверх, на первую ступеньку трибуны. Потом на следующую. Поднимаясь, он поднимался и над могилой, над памятью, над собой прежним. Теперь он смотрел на скульптурное надгробие сверху вниз, и эта перспектива вызвала в нём новый, гнетущий приступ стыда. Этот памятник должен был возвышаться над ним, вечно напоминая о его долге и его потере. А он… он возвышался над ним.

Рома разглядел надпись: «Диана Делина (2104–2121) – любимая дочь, внучка, подруга».

– Прости, – выдохнул он. Слово было таким тихим, что растворилось в тишине спортзала, не долетев даже до его собственных ушей. Он и сам не был уверен, произнёс ли его вслух или только подумал.

Боль в ушибленной ноге постепенно утихла, сменившись глухой ломотой в душе. Он спустился, вынул чип и, дрожащими от пережитого волнения пальцами, подключил его к Кому, чтобы переменить координаты.

В каюту Рома вернулся только вечером, когда искусственное «солнце» в коридорах уже погасло. Тамар доедал свою порцию белковой пасты.

– Где пропадал? Жокей уже готова тебя к стенке поставить, – сказал друг, но, взглянув на его лицо, сразу сменил тон. – Ром? Что случилось?

И Рома выложил всё. От чипа с Тибетским мастифом, который стал спусковым крючком, до проблем отца с «Протуберанцем» и алфёровской мести. И наконец – о своём изобретении. Говорил он тихо, но страстно, рисуя в воздухе схемы.

– Смотри, я взломал прошивку пищевого имитатора, но это только оболочка. Всё остальное – моё. Я переписал ядро, заменив вкусовые триггеры на визуальные. В качестве контента использую потоковую передачу с геостационарных спутников Земли. Они в реальном времени снимают любую точку, а чип проецирует это прямо в зрительный центр. Да, с задержкой в пару секунд – дистанция всё-таки. Активируешь – и ты там. На полчаса. Можешь гулять, но площадь локации ограничена спутниковым кадром. Ты взаимодействуешь с рельефом, с вертикальными объектами, и сквозь стены не пройдёшь. Это ключевой костыль в системе, – Рома сделал паузу, подбирая слова. – Видишь ли, чтобы ты не провалился сквозь землю, я «привязал» виртуальную плоскость к физической. Твои ноги на корабле стоят на полу – а в проекции этот пол становится почвой под тобой, асфальтом, настилом пирса. Но поверхность – точка отсчёта не только в этом. От неё же «растут» вверх виртуальные объекты: стены зданий, деревья, фонарные столбы, люди. Они проецируются как непреодолимые препятствия, и твой мозг, погружённый в иллюзию, заставляет тело их ощущать. Это как в полусне – ты же чувствуешь удар, если тебе снится, что ты споткнулся? Здесь то же самое, только намеренно усиленное нейро-интерфейсом чипа. Твоя сенсорика обманывается, но обман этот… материален. Если в виртуальности в тебя врежется велосипедист, ты почувствуешь толчок по-настоящему. Но для него ты – пустота, фантом. Он проедет сквозь тебя и даже не моргнёт.

Рома замолчал, собираясь с мыслями, глядя на чип в своих руках как на артефакт.

– Физику, конечно, пришлось изрядно подпилить под нужды. По воде ходить можно – не получилось отключить триггеры твёрдости для её поверхности. Но во время шторма не советую – буря и наскоки вертикальных волн будут бить по тебе с настоящей, физической силой. Мозг воспримет угрозу как абсолютно реальную, включится инстинкт самосохранения, адреналин… можно упасть здесь, на корабле, и сильно покалечиться, пытаясь увернуться от виртуального валуна. Это не просто картинка, Тамар. Это тотальная симуляция присутствия, где грань между «казалось» и «есть» практически стёрта. Твоё тело верит, что оно там. И расплачивается за эту веру по полной программе.

Тамар слушал, забыв про еду. Его лицо выражало целую гамму эмоций: недоверие, изумление, восторг. Он смотрел на Рому так, будто тот только что изобрёл колесо или антигравитацию.

– Поразительно… – наконец выдавил он. – Это же… это же гениально просто!

– Я сегодня был в Москве и Нью-Йорке, – с горьковатой гордостью сказал Рома, чувствуя, как напряжение последних дней начинает сменяться странной эйфорией. – Видел Тадж-Махал и Эйфелеву башню. Как во сне. Только ты не спишь.

– Дай попробовать! – воскликнул Тамар, и в его глазах загорелся тот же азарт первооткрывателя.

– Понял, принял, – ухмыльнулся Рома. – От тебя как от первого бета-тестера жду развёрнутый отзыв на официальном портале. Шучу! – он махнул рукой, но сразу стал серьёзным. – Но именно на этом я хочу вытащить нас с отцом из ямы. У меня есть план. Я оформляю патент. Чип – лишь носитель, вся начинка – моя. Договариваюсь с госкомпанией спутникового наблюдения о коммерческом использовании их потоков. Наших с отцом денег хватит, чтобы купить станок, печатающий чипы по моему образцу и запустить первую партию. И останется только… договориться о рекламе. – Он многозначительно посмотрел на Тамара. – Слава богу, кое-какие связи на телевидении у нас есть.