Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 8)
Солнце садилось, окрашивая облака в золото и розовый цвет. Время сжалось. Оставались минуты. Фёдор, положив руки на пояс, смотрел вверх, на темнеющую прорезь люка. А Рома, пока никто не видел, присел на корточки у самого края бетона, где его тонким слоем покрывала земля, нанесённая ветром. Он зачерпнул горсть – суховатую, смешанную с песком и пыльцой полыни. Огляделся, затем нащупал в кармане пустой футляр от школьного чипа-дневника. Само устройство за ненадобностью сдано обратно в школу, а, вот, коробочка от него осталась. Футляр ему достался старенький, от деда, из настоящего дерева – сейчас таких не делают. Его вполне можно было принять за небольшую шкатулку. Рома положил землю в квадратный деревянный коробок, закрыл крышку и засунул обратно в карман. Частица планеты, нестерильная, живая, противоречащая всей только что пройденной процедуре, теперь была при нём.
Первые звёзды робко проступали на темнеющем небосводе. Пассажиров стали строить. Отец положил руку на плечо Роме и увлёк его к лифту. Ступая на пандус, Рома бросил последний взгляд на горизонт и сказал про себя: «Прощай». Прощался он не только с Землёй, а со всей своей жизнью, которой не суждено было случиться здесь.
Пассажиров пересчитали – семнадцать семей, около пятидесяти человек – и пропустили через шлюз. Рома с отцом вошли в пассажирский модуль последними.
Внутри было тихо, прохладно и… обыденно. Кресла, широкие и глубокие, обитые тканью песочного цвета, действительно выглядели удобнее, чем в любом автобусе. Весь этот «противоперегрузочный салон» напоминал скорее зал ожидания премиум-класса, чем кабину ракеты-носителя.
– Видишь? – тихо сказал Фёдор, опускаясь в кресло рядом. – Поэтому и медотбор был формальным. Перегрузки тут рассчитаны так, чтобы выдержал любой. Не сильнее, чем в самолёте.
Рома молча кивнул, пристёгивая пятиточечные ремни. Мысль о том, что вставать теперь будет нельзя до конца этого этапа, вызвала короткий спазм клаустрофобии. Он вжался в кресло, стараясь запомнить его форму.
И тогда всё началось.
Сначала – низкий, нарастающий гул, идущий сквозь все конструкции, будто сам металл запел от напряжения. Потом – вибрация, вначале лёгкая, как дрожь огромного зверя, а затем превращающаяся в сплошную, беспощадную тряску. Корабль отрывался от земли. Рома впился пальцами в подлокотники. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. В крошечном иллюминаторе земля поплыла вниз, а затем исчезла в клубящейся буре собственного выхлопа – огненного вихря, сметающего всё на стартовой площадке.
Это был не аттракцион. Это было насилие. Насилие над инерцией, над гравитацией, над самим телом, которое вжималось в кресло с нарастающей, утробной тяжестью. Гул пронизывал каждую клетку, вибрация скрежетала костями. Рома зажмурился, ожидая, что вот-вот не выдержат перепонки в ушах, лопнут лёгкие…
Но ничего не лопнуло. Давление в кабине оставалось ровным, дышать можно было. А через несколько десятков секунд тряска начала стихать, переходя в мощную, но уже уравновешенную вибрацию. Гул сменился ровным, отдалённым рокотом. Вес, вдавливавший в кресло, стал… просто весом. Тяжелее обычного, но уже не невыносимым.
Рома осторожно открыл глаза. В иллюминаторе был уже не огонь и дым, а густая, стремительно темнеющая синева. Они
– Стартовое окно рассчитали идеально, – раздался рядом спокойный голос отца, будто они обсуждали прогноз погоды. – Взаимное положение Земли и Марса было оптимальным. Сейчас отработает и отстрелится основная ступень, дальше включатся двигатели верхней. Видишь? Всё идёт по плану.
Рома лишь кивнул, не в силах выдавить из себя слова. Дыхание выравнивалось, но внутри всё ещё бушевала адреналиновая буря.
– До геостационарной орбиты – ещё тридцать пять тысяч километров, – продолжал Фёдор, глядя куда-то вдаль, словно читая невидимые инструкции. – Через несколько часов мы пристыкуемся к «Мурманску». А потом… потом наш корабль начнёт долгий путь. Он будет использовать гравитацию планет, как праща – разгоняться от одной к другой, пока не наберёт достаточно скорости, чтобы вырваться из Солнечной системы.
Рома повернулся к отцу. Тот говорил с такой уверенностью, с таким знанием деталей, что это наконец пересилило остатки паники.
– Пап… Откуда ты всё это знаешь? – спросил он с недоверием, смешанным с удивлением.
Губы Фёдора растянулись в слабой, почти ностальгической улыбке.
– Кто в детстве не мечтал стать космонавтом?
– Нет, серьёзно, – настаивал Рома, чувствуя, что отец снова уходит в тень полуправды.
– А разве это сейчас главное? – Фёдор мягко, но окончательно отрезал, отводя взгляд к иллюминатору, где синева уже сменялась звёздной тьмой. Он ничего не объяснил. Но в этом молчании, в его знании, которое было глубже простой мечты, сквозила новая, незнакомая Роме грань. Загадка, которая теперь улетала вместе с ними в темноту.
Когда ракета окончательно вышла на орбиту и её собственное буйство стихло, сменившись звенящей тишиной, в иллюминаторе остались только звёзды. Неприкрытые, не мерцающие, а холодные, бесстрастные, бесчисленные точки на бархате абсолютной черноты. Земля скрылась за изгибом иллюминатора, и эта потеря ощущалась физически – как обрыв троса, который до сих пор незримо держал.
Но вот взлётный аппарат, мягко вибрируя, начал разворот. И тогда Рома увидел
Сначала это были просто далёкие огни, одинокие и неподвижные в пустоте. Потом их становилось больше. И ещё больше. Не просто корабли – целая россыпь искусственных созвездий, замерших в чёрной воде космоса. Сверкающие точки, светящиеся линии, тусклое сияние корпусов, подсвеченных отражённым солнечным светом. Он знал, что это лишь крошечная часть Объединённого Флота Земли, одно из его соединений. Но даже этот «отряд» перечёркивал всё, что он когда-либо представлял о могуществе человечества. Это была не флотилия – это был улей, целая металлическая цивилизация, парящая в пустоте.
И среди этого сверкающего роя, медленно вырастая из темноты, проступил его новый дом – «Мурманск».
Слово «громадина» не подходило. Оно звучало слишком приземлённым. Это была гора, выкованная из металла и света. Эллипсоидный корпус, растянувшийся на добрый километр – но не монолит. При ближайшем рассмотрении он напоминал доспехи исполинского воина или сегментированный панцирь космического дракона, сотни пластин которого были пригнаны друг к другу с немыслимой точностью. «Заплатки», как подумал Рома, но это не следы ремонта, а сознательная архитектура – сегменты, соединённые мощными рёбрами жёсткости, шахтами, переборками, которые, словно титановые швы, прошивали тело корабля.
По всей длине фюзеляжа, упорядоченными параллельными линиями, горели прямоугольники панорамных окон. Это было самое поразительное. Не слепящие огни прожекторов, а именно обзорные окна. Сотни тёплых, жёлтых квадратиков, за которыми находились комнаты, коридоры, жизнь. В этот миг космический левиафан перестал быть машиной. Он стал… городом. Вечерним городом, парящим в безвоздушной пустоте.
У Ромы вдруг перехватило дыхание. Он любил эти минуты на Земле, когда зажигались огни в домах, и каждый жёлтый квадрат окна рассказывал тихую, тайную историю чьей-то жизни. Тот же уют, та же недосказанность, то же обещание приюта в огромном, холодном мире. Только здесь мир представал бесконечно больше и холоднее, а эти огни – единственным островком тепла на миллионы километров вокруг.
Сопла маршевых двигателей «Мурманска», видимые даже на таком расстоянии, поражали своими циклопическими размерами. А на судовой надстройке, венчающей «горб» корабля, угадывалась рулевая рубка – её огромные, словно всевидящие, обзорные иллюминаторы холодно поблёскивали в свете звёзд.
Рома перевёл взгляд на корму. Там, подобно рифлёной броне гигантского щита, корпус был усеян перегородками – выпуклостями шахт с эвакуационными космолётами. И ниже, в самом центре, зияла, как пещера, задраенная переборка причальной палубы – воздушный шлюз, способный проглотить целый десантный модуль.
И над всем этим, нанесённое краской, которая, казалось, впитала в себя весь холод космоса и всё упрямство земных морей, сияло имя: «МУРМАНСК». Буквы, чёрные и глянцевые, отбрасывали блики от корпусных огней. А выше – герб. Три стремительных силуэта, покидающих голубой земной шар. Не просто эмблема. Манифест. Прощальный салют.
По спине Ромы пробежали мурашки – не от страха, а от смиренного, почти религиозного трепета. Он посмотрел на отца. Тот сидел, не отрываясь от иллюминатора, и в его обычно непроницаемых глазах отражалась вся эта звёздная мощь. Казалось, он не дышит.
– Ну как? – наконец произнёс Фёдор, и его голос, привычно ровный, срывался на хрипотцу. Он спросил так, будто лично выковал этот корабль из тёмной материи.
Рома попытался что-то сказать. Язык стал ватным, слова, вертевшиеся в голове – «грандиозно», «невероятно», «с ума сойти» – казались жалкими, игрушечными. Они лопались, как мыльные пузыри, при соприкосновении с реальностью этой металлической планеты.