Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 7)

– С Землёй, что ли? – буркнул Рома, горько усмехаясь. Сарказм был тонким щитом от накатывающей паники.

– Для начала – с этими стенами, – уточнил отец. – Домом они так и не стали.

Рома закинул свою сумку на плечо, последний раз окинул взглядом пустую, безликую прихожую.

– Счастливо оставаться. Ей, может, просто не дали шанса.

– А если бы дали? – тихо спросил Фёдор с оттенком какой-то почти несвойственной ему грустной фантазии. – Если бы нам не грозила война… полюбил бы ты это место?

– Не знаю, – честно ответил Рома, уже выходя на лестничную площадку. – Попытался бы.

Собственные слова прозвучали странно – пусто, без интонации. Внутри не было ни веселья, ни безразличия. Вместо этого поселилось чувство полной нереальности происходящего, будто он застрял в липком, дурном сне. Ещё мгновение – и он проснётся от того же звонка, швырнёт мяч в стену, и этот день начнётся по-настоящему, а не как этот фарс.

У подъезда их ждал беспилотный электромобиль с минимальным интеллектом – блекло-жёлтая капсула с тусклыми фарами. Они молча загрузили багажник. Фёдор сел вперёд, Рома – на заднее сиденье, уставившись в спинку кресла отца.

– Пожалуйста, сообщайте об остановках заблаговременно, – безучастно произнёс синтезированный голос из динамика.

Машина тронулась. Тишина в салоне стала густой, осязаемой, давящей. За последние дни они сказали друг другу, возможно, больше, чем за все предыдущие годы. Молчание всегда было их естественным состоянием, языком понимания. Но сейчас это молчание было другого рода. Оно не являлось покоем. Оно было трещиной, пропастью, заполненной всем несказанным. Говорить о полёте было страшно. Думать о тех, кто остаётся, – невыносимо. Оставалось только смотреть, как за окном медленно проплывает знакомый мир, которому суждено умереть.

– Я до сих пор не могу поверить, что это происходит наяву, –сорвалось, наконец, у Ромы, тихо, будто признание.

Отец не ответил. Он лишь отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что мыслями он уже там – в холодном космосе, на пороге вечного пути, откуда нет возврата к таким разговорам.

Машина, миновав последние городские постройки, ещё два часа колесила по просёлочной дороге, уводящей вглубь ничем не примечательных полей. Лишь ближе к пяти вечера вдали, на фоне розовеющего неба, показался контур космодрома.

Это не было похоже на яркие образы из старых трансляций. Не сверкающие башни и не бетонные плазы. Стартовая площадка располагалась посреди обычного поля, лишь огороженного забором с колючей проволокой в несколько рядов. Вид был настолько утилитарным и пугающе будничным, что казалось, будто здесь собираются не запускать летательные аппараты, а хоронить что-то очень большое и секретное.

На въезде, у КПП, их ждали люди в одинаковой серой форме без каких-либо знаков различия. Рома сразу отметил оружие. Не полицейские парализаторы, а настоящие автоматические винтовки с длинными магазинами. Их чёрный матовый блеск говорил не об устрашении, а о готовности. Лица охранников были непроницаемы и пусты, взгляд – направленным сквозь тебя, будто оценивающим не человека, а потенциальную угрозу, которую нужно ликвидировать.

Один из них, не говоря ни слова, шагнул вперёд, преградив путь, и протянул плоский терминал. Фёдор молча достал две генетические карты, тонкие пластины с чипами. Приложил. Сканер издал протяжный, пронзительный писк. На лице охранника не дрогнула ни одна мышца. Рома замер, не в силах понять: этот звук – подтверждение или приговор?

И тут, словно из ниоткуда, появился другой человек. Молодой, в строгой, почти излишне аккуратной униформе, напоминающей форму стюарда. Его улыбка была яркой и отполированной.

– Здравствуйте! Добро пожаловать, – голос звучал слаженно, как запись. – Пожалуйста, следуйте за мной. Я вас проведу.

Забрав сумки из багажника и отпустив электромобиль в автономное плавание, они пошли пешком по бетонной дорожке к низким, приземистым зданиям стартового комплекса.

Охранник с тем же каменным выражением лица отступил, пропуская их, но его тяжёлый взгляд проводил их спины до самого поворота.

– Сейчас вам предстоит пункт предполётной подготовки, – продолжил их «проводник» той же неестественно-бодрой интонацией. – Стандартные процедуры: досмотр, дезинфекция. Вы же понимаете – в замкнутом пространстве корабля, в космосе, чужеродные микроорганизмы нежелательны.

«В космосе».

Слово, брошенное так легко, врезалось в сознание Ромы с физической силой. Всё. Это не сон, не теория, не страшная сказка отца. Это происходит сейчас. Они пересекают последний рубеж. Он машинально замедлил шаг, обернулся. Хотел увидеть… что? Последний кусочек свободного мира? Но за спиной был лишь КПП, колючая проволока и уходящая в сумерки пустая дорога. Домой пути не было. Он развернулся и пошёл вперёд, в утробу комплекса.

Внутри модуля досмотра было тесно, душно и шумно. Рома давно не видел таких живых очередей. Он читал о них в исторических справках – как люди стояли часами, чтобы попасть к врачу или купить еды, боясь отойти, чтобы место не заняли. Казалось, эта практика канула в Лету вместе с дефицитом и медленным временем. Век тотальной цифровизации убил живое ожидание. Время стало слишком дорогим ресурсом, чтобы тратить его вот так, бесполезно.

Теперь же эта архаичная, почти первобытная картина вернулась. Люди толпились, переговаривались, кашляли, укачивали детей. Но их голоса, сливаясь в единый гул, не складывались для Ромы в слова. Это был шум тревоги, растерянности, подавленной паники – птичий язык коллективного страха. Он стоял, чувствуя, как его собственная тревога растворяется в этом общем гуле, становясь частью чего-то большего.

Когда подошла их очередь, первым вызвали Фёдора. Он кивнул сыну и скрылся за дверью с надписью «СКАНИРОВАНИЕ». И Рома остался один. Совершенно один в центре толпы незнакомых лиц.

Он позволил себе разглядывать их – этих счастливчиков, купивших или выигравших себе шанс. Мужчины и женщины, старики и дети. У всех один и тот же отпечаток в глазах – смесь надежды и неотступного ужаса. В тесном помещении их казалось много, целая толпа избранных. Но где-то за стенами, за колючей проволокой, за пределами этого поля, лежал целый мир обречённых. Их были миллиарды. И эта горстка спасённых, эта жалкая капля в океане обречённости, лишь подчёркивала весь масштаб грядущей катастрофы. Они не были избранными. Они были беглецами.

Процедуры проверки прошли в каком-то полуоцепенении. Рома, обычно нервничавший при виде медицинского оборудования, теперь почти ничего не чувствовал. Ему измерили температуру, провели через сканер. Психологический тест представлял собой бесконечную ленту вопросов на ком-панели. Он отвечал машинально, тыкая в варианты, не вчитываясь. Это была пустая формальность.

– Вы, молодой человек, не волнуйтесь, – произнёс психолог, бегло взглянув на результаты. – Полёт абсолютно безопасен.

– Я и не волнуюсь, – автоматически солгал Рома.

Затем началась асептика. Вещи забрали для облучения ультрафиолетом. Людей же провели в дезинфекционный шлюз – длинную, белую камеру с матовыми стенами. Вместо душа здесь использовали газо-паровую смесь. Двери закрылись с тихим шипением, и пространство заполнилось густым, прохладным туманом. Он не был влажным, но обладал едким химическим запахом, щипавшим носоглотку и заставлявшим глаза слезиться. Под кожей ощущалось лёгкое, неприятное пощипывание – будто с тела сдирали невидимый слой, стирая с него следы земной биоты, споры, пыльцу, всё, что могло стать угрозой для замкнутой экосистемы корабля. Рома зажмурился и задержал дыхание. Это длилось недолго, но на коже осталось ощущение лёгкого химического ожога и стянутости.

Когда туман откачали, а двери на противоположной стороне шлюза раздвинулись, они вышли не в коридор, а прямо на открытую предстартовую площадку. Резкий переход из белой стерильности в мир запахов, ветра и низкого вечернего солнца был ошеломляющим. Воздух, ещё пахнущий выхлопами и степной полынью, показался им теперь невероятно сладким и сложным. Они стояли на бетонном аппареле, и перед ними, за оградой из опорных ферм, возвышалась она.

Громадная, обтекаемая, закованная в сияющий на вечернем солнце металл ракета. Её удерживали мощные фермы-обхваты, будто гигантский паук держал свою блестящую добычу. Рома замер, забыв дышать. Знания, полученные на уроках, холодной волной накатили на него: тонкая обшивка, микрометеориты, космический мусор, осколки былых катастроф, носящиеся со скоростью пули… Оставалось уповать на расчёты и слепую удачу. Они собирались прорваться сквозь слой орбитального хлама на хрупком пузыре.

И тут, не к месту, вспомнились слова Дианы о том, что самое романтичное место на Земле – это платформа Североморского вокзала. Потому что именно там – на платформе – садишься в вагон поезда, и всё прошлое остаётся позади.

Ты едешь в будущее, в неизвестность, и что таит другой город, который ты не знаешь, – остаётся только гадать. Друзья провожают тебя, и у всех на душе тёплая грусть. Отбытие – это всегда приключение.

Тогда он с ней согласился.

Но теперь, глядя на стальное остриё, устремлённое в небо, он не чувствовал ничего от той романтики. Только леденящий груз истины. Он покидал не город. Он покидал планету. На глаза, уже воспалённые от химического тумана, навернулись предательские слёзы. Он мысленно, с горькой иронией, поблагодарил эту процедуру – покраснение и слезоточивость глаз теперь были у всех, и его личные слёзы растворялись в общем физиологическом дискомфорте.