Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 6)

– Хватит про деньги! – он почти крикнул, вставая. – Скажи мне прямо. Сколько? Сколько лет нужно, чтобы долететь туда, где можно найти подходящую планету? Десять? Сто? Тысяча?

Фёдор замолчал. Его взгляд скользнул мимо сына, уставясь в стену, за которой лежал весь их обречённый мир.

– Не найдём мы, найдут наши потомки, – тихо ответил отец.

Рома почувствовал, как пол уходит из-под ног. Взгляд его упал на спортивную сумку, где поверх аккуратно сложенных вещей лежал стеклянный куб. Внутри него трёхмерная проекция Дианы медленно вращалась под вечным, запрограммированным дождём. Боль от воспоминаний кольнула Рому под рёбра, острая и живая.

Чтобы заглушить её, он снова набросился на отца, уже почти с отчаянием:

– Когда? Когда они применят это оружие? Ты говорил, год-два. Значит, у нас есть время! Может, не всё ещё…

– Время не для нас, Рома, – перебил его Фёдор с непреклонной, стальной нотой. – Время для них. Для тех, кто полетит дальше. Мы – семя. Мы летим, чтобы пронести это семя сквозь пространство и время. Чтобы жертвы – те, что уже были, и те, что будут, – не были напрасны. Чтобы вложения окупились не деньгами, а будущим. Их будущим.

– Насколько. Долго. – Каждое слово Рома выстукивал, как гвоздь. Терпение лопнуло. Ему нужна была цифра. Любая. Чтобы наконец понять бездну, в которую они шагают.

Фёдор закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами.

– Это будут корабли поколений, – произнёс он старомодный, книжный термин.

– Что? – Рома не понял. Но что-то холодное и тяжёлое уже начало сковывать грудь.

– Полёт, который начнём мы, закончат… наши дети. Внуки. Праправнуки. Те, кого мы никогда не увидим.

Слова ударили колокольным звоном. Мозг Ромы отказывался складывать их в осмысленную картину. Он слышал каждый звук, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

– Праправ… Что? То есть мы… мы не… – он схватился за голову, пальцы впились в русые волосы, сдирая кожу с висков. Дыхание участилось, стало поверхностным и шумным. – Это же… это навсегда. Мы никогда…

– За пределы Солнечной системы мы выйдем лет через пятнадцать-двадцать, – как будто что-то объясняя, продолжил отец.

– НИКОГДА! – крик вырвался из горла Ромы сам собой, рваный, истеричный. – Пап, ты слышишь себя? Никогда! Мы сгниём в этой… этой консервной банке! Ты говорил о новых мирах, а это ловушка! Могила, которая будет лететь миллионы лет!

Воздух перестал поступать. В груди сдавило. Люди изобрели трёхмерные кубы, коммуникационные Компакты для связи, бесшумные электромобили и куртки с терморегуляторами. И всё это вдруг показалось жалким, бессмысленным фарсом. Они изобрели всё, кроме самого главного – способа убежать по-настоящему.

А Фёдор, будто не замечая его спазма, заговорил вновь, словно это могло помочь:

– Скажу тебе больше. Система Глизе 581 – 20,4 световых года, Система Эпсилон Эридана – 10,5 световых года, Система Альфа Центавра – 4,25. Это три самые близкие звёздные системы, где потенциально могут быть экзопланеты.

– Ты ведь знаешь, сколько лететь до этих звёзд, – прошипел Рома. – Какая разница, сколько до них световых лет? Мы световой год не переживём!

– С нашими ядерными двигателями, – Фёдор произнёс это чётко, без колебаний, – до ближайшей потенциальной цели, Проксимы Центавра b, около тридцати тысяч лет.

Тридцать тысяч.

Воздух вышел из лёгких Ромы одним тихим, бесшумным выдохом. Всё тело обмякло. Он не мог даже пошевелиться.

– Там есть и более далёкие расстояния, – продолжал отец, и его голос теперь словно доносился из глубокого колодца. – Созвездие Ориона, например, находится на расстоянии 1,35 тысячи световых лет от Земли. До него лететь около девяти миллионов лет.

Рома засмеялся.

Сначала это был просто сдавленный звук где-то в груди. Потом смех вырвался наружу – резкий, сухой, неконтролируемый. Он смеялся, закрывая лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы. Девять миллионов. Тридцать тысяч. Какая разница? Когда счёт идёт на тысячелетия, любая цифра превращается в синоним слова «никогда». Это было так чудовищно нелепо, что оставалось только смеяться, пока не разорвётся грудь.

Отец молча смотрел на него. Никаких утешений. Только факт, висящий между ними, как нож.

Вещи, тем временем, были собраны. Две большие спортивные сумки. Одежда, щётка, Ком-консоль, компакт. Идентификатор. Генетическая карта с чипом – его биологический паспорт. И несколько пищевых имитаторов, один из которых был уже использован. Всё имущество человека, отправляющегося в вечность. Оно умещалось в двух сумках и одном стеклянном кубе с улыбающимся призраком девушки.

Собрав сумки, Рома понял, что дело не закончено. Остался последний, самый тяжёлый долг. Он пошёл проститься с теми, кто навсегда останется здесь.

Кладбище встретило его тишиной, густой и неподвижной, будто сам воздух здесь был плотнее. Сначала Рома навестил маму, а потом отправился к ней. Он положил цветы к подножию гранитной плиты, обрамлённой портретом. Не фотографией, а высеченным в камне лицом: молодая, красивая, с улыбкой, которую резчик пытался сделать беззаботной, но в камне вышла лишь застывшая, вечная нежность. «Диана Делина (2104–2121). Любимая дочь, внучка, подруга». Семнадцать лет. Вся жизнь – в тире между двумя датами.

Рома выпрямился и обвёл взглядом территорию. Ряды. Аллеи. Бесчисленные плиты, кресты, стелы, уходящие вдаль, к лесу. Город мёртвых, населённый тенями целых поколений. И тогда мысль ударила его с леденящей, неопровержимой ясностью: если отец говорил правду, то скоро вся планета станет таким кладбищем. Не ухоженным, с цветами и дорожками, а огромным, безмолвным некрополем под открытым небом, где ветер будет гулять среди руин, не встретив ни одного живого голоса. Дианина могила была лишь первой ласточкой в океане грядущей смерти.

Вернувшись домой, в свою временную комнату в чужой квартире, он лёг, но сон не шёл. Мысли, тяжёлые и навязчивые, роились в темноте, как осы.

Найти планету. Через тысячи лет. Каков шанс?

Космос раскрывался перед его внутренним взором не как звёздная карта, а как чудовищная, непостижимая пустота. Миллиарды солнц. Миллиарды. Свет от некоторых шёл к Земле дольше, чем существует человеческий род. И этот свет увидят ещё не рождённые цивилизации, которые, возможно, заселят снова остывшую, мёртвую Землю. А что есть его жизнь, жизнь его отца, всего их хрупкого, шумного вида? Миг. Исчезающе короткая вспышка в бесконечной, равнодушной ночи.

Беспокойство стало физическим, заставило подняться. Он зашагал по комнате, в последний раз ощупывая взглядом своё пристанище. Аскетичный стол для ком-терминала. Дешёвая лампа. Поношенное кресло на колёсиках. Узкая кровать. Чужой шкаф для одежды. Эти простые вещи были безмолвными свидетелями его жизни. И что они говорили?

Они кричали о временности.

Всё здесь было чужим, взятым напрокат. Он не мог вбить гвоздь в стену, не спросив разрешения. Эти стены, эта мебель – они никогда не станут домом. Они с самого начала были промежуточной станцией, местом для ночлега на пути куда-то ещё. И теперь все намёки отца, все его странные командировки и секреты сложились в одну картину. Они не просто съезжали с квартиры. Они покидали саму осёдлость, саму идею дома, привязанного к одному месту на планете.

Их будущее было кочевым. Вечным странствием в стальной утробе. Он посмотрел на часы, светящиеся в темноте. 19 июля. Его последняя ночь на Земле.

Рома лёг обратно, уставившись в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение. Мысли постепенно спутывались, теряя чёткость, границы реальности расплывались. Потом наступила тьма – не спасительная пустота, а беспокойный, полный обрывков образов и далёкого грома двигателей сон. Последний сон землянина.

Отбытие

Сон разорвал пронзительный, настойчивый звон. Рома, не открывая глаз, протянул руку, нащупал знакомую ребристую поверхность и швырнул будильник в стену. Тот, сделанный в форме оранжевого баскетбольного мяча, отскочил и умолк. Механизм был прост: чтобы остановить звон, нужно было совершить акт насилия – бросить его, например, в стену. Сегодня утром это действие казалось дурным предзнаменованием.

Он побрёл в ванную в полутьме, не включая свет – не выносил, когда яркий луч режет сонные глаза. В зеркале мелькнуло бледное, размытое лицо. Утро было обманчиво обыденным, таким же, как сотни других. Умылся холодной водой, почистил зубы, выдавив пасту прямо на палец. Лезть в сумку за щёткой посчитал излишним. Все движения были отработанными, автоматическими, словно его тело шло по рельсам старой программы, не веря, что рельсы сегодня обрываются.

Завтрак прошёл в гулкой, натянутой тишине. Они с отцом, как сговорчивые актёры, разыгрывали сцену «Обычное утро». Яичница шипела на сковороде, гренки пахли маслом. Никто не говорил о кораблях, о тысячах лет, о прощании. Казалось, стоит произнести хоть слово – и этот хрупкий мыльный пузырь нормальности лопнет, обнажив пропасть. И только учащённый, глухой стук собственного сердца, отдававшийся в висках, напоминал Роме: это не ложь, это последний завтрак. На Земле.

Через два часа на компакте отца всплыла голограмма – стилизованное изображение жёлтого автомобиля. Такси ждало.

– Ну что ж, Рома, – вздохнул Фёдор, поднимая сумки. – Пора прощаться с нашим… временным пристанищем.