Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 5)
Единственным человеком, кто этот барьер преодолел, был дед. Но он умер пять лет назад. После этого Рома, сам того толком не замечая, отстранился от мира ещё больше.
Исключением стала Диана. Но и её он потерял.
И только сейчас, под простым вопросом отца, до него с мучительной ясностью дошло: единственным близким человеком для него в целом мире остался вот этот молчаливый мужчина, сидящий напротив за кухонным столом. И даже если между ними иногда повисает неловкое молчание, и они отводят взгляды, друг у друга есть только они. А если так… то что, в сущности, держит его на Земле? Могила девушки, которую он не смог защитить? Пустая квартира? Призраки друзей, которых у него никогда не было?
На его лице появилась едва уловимая, кривая улыбка, больше похожая на гримасу.
– А, в самом деле, – сказал он, и в голосе зазвучала странная, отрешённая лёгкость. – Летим. К Альфе Центавра, в Туманность Андромеды. Да хоть в чёрную дыру, мне уже всё равно.
– Мне нравится твой настрой, – улыбнулся в ответ Фёдор. – Но в чёрную дыру – не стоит. Говорят, падение может длиться вечно. А у нас нет вечности в запасе.
– Ну да, надо же пригодную для жизни планету найти… – Рома нарочито бодро хлопнул себя по коленям, пытаясь ухватиться за технические детали, как за спасательный круг. – Кстати, этот наш «Мурманск»… он хоть до субсветовой скорости разгоняется? А то помнится, один зонд в прошлом веке летел до границ системы сорок четыре года. Целую жизнь.
Фёдор снова помрачнел. Он отвернулся и принялся бесцельно перебирать вещи на столешнице, будто решая, что взять, а что нет – хотя минуту назад говорил «все». Его движения были механическими. Он вынул из очистителя блестящие, стерильные чашки и поставил их на полку, на своё место.
Рома с удивлением наблюдал за этим. И только сейчас вспомнил: эта посуда – не их. Она принадлежит хозяевам квартиры. Забирать её нельзя. А своих вещей, по-настоящему своих, вещей с памятью и историей, оказалось до обидного мало. Несколько книг, пара футболок, старая компакт-панель. Вся жизнь, умещающаяся в одну дорожную сумку.
Молчание нарушил Фёдор. Он заговорил снова, будто продолжая мысль вслух, уклоняясь от прямого ответа на вопрос о скорости.
– Почти пятьдесят лет велось строительство кораблей. Учтены все возможные осложнения, – сказал он, складывая в картонную коробку какие-то документы. – НАСА, Роскосмос, индийская «Сансара», китайская, арабская космические программы объединили усилия. Военные и исследовательские корабли названы в честь выдающихся учёных и космонавтов. А гражданские корабли, те, что повезут людей… их называли в честь городов. В честь домов, которые мы оставляем. Мы из Североморска, Мурманской области. Поэтому наш корабль – «Мурманск».
Рома усмехнулся, но в усмешке уже не было прежнего сарказма, лишь усталое недоумение.
– Даже наш забытый богом городок с населением едва ли в 50 тысяч человек, у Кольского залива, строил себе летательные аппараты? В участие городов федерального значения ещё хоть как-то верится, но тут…
Фёдор остановился, коробка в его руках замерла. Он посмотрел куда-то мимо сына, в стену, за которой лежал бескрайний и обречённый мир.
– Все, кто могут, пытаются выжить, сынок. Таких «североморсков» по всей планете – тысячи.
– И как всё это удалось сохранить в тайне? – спросил Рома, наблюдая, как отец методично укладывает в дорожную сумку туалетные принадлежности.
Фёдор на секунду замер с тюбиком зубной пасты в руке.
– Ну… Полностью засекретить, конечно, не получилось. Оставшиеся за бортом могли увидеть, как корабли улетают без них. Светимость солнца увеличилась, участились вспышки. И обывателям внушили, что особенно боязливые денежные мешки решили улететь с родной планеты, которую могут выжечь гамма-лучи чрезвычайно яркой вспышки. Об истинных целях, пассажирских перевозках и масштабах близящейся войны с Эстерау простым людям мало что известно.
– И это не вызвало бучу? – голос Ромы дрогнул от непонимания. – Легче же было пустить слух про пришельцев – всё равно никто не поверил бы. Зачем освещать историю про богачей?
– Кто знает? – Фёдор развёл руками. – Но поскольку утечки информации избежать не удалось, кое-где наблюдаются серьёзные волнения. Люди малообеспеченные недовольны сложившейся ситуацией из-за несправедливой продажи билетов, озлоблены, не согласны с тем, что возможность спастись доступна лишь богатым, – пояснил папа. – Говорят, в крупных городах взлётные площадки космодромов оцеплены. Солдаты охраняют территорию с автоматами наперевес. Важно удержать людей от массовой паники, иначе это приведёт к неистовому бунту и к жертвам. Такие потрясения не помогут отлёту.
– Пап… они просто хотят жить, – тихо сказал Рома. И вдруг острая, тошнотворная волна неприязни накатила на него самого. Он почувствовал её вкус – медный и горький – на языке. Вот она. Правда. Они с отцом купили себе место в ковчеге. А те, у кого нет миллионов, останутся ждать конца. Как скот на заклании.
Возмущение подступило комком к горлу, но слова застряли. Какой смысл? Мир и правда далёк от совершенства. Будь в нём справедливость, Диана была бы жива. Эта простая, жёсткая логика усмиряла протест, но не могла убить чувство стыда. Он посмотрел на отца. Тот продолжал укладывать вещи – спокойно, рационально, как будто обсуждал погоду. Это спокойствие вдруг показалось Роме чудовищным.
Фёдор почувствовал на себе этот взгляд, полный немого укора. Он не обернулся. Лишь тяжело, с присвистом выдохнул, будто воздух в лёгких вдруг стал тяжёлым, и отвернулся к шкафу. Принялся с необычайной тщательностью сортировать футболки, будто в этом был сокровенный смысл.
Напряжение повисло в воздухе, густое и липкое. Рома заставил себя отойти. Привычка – дедовская привычка. Когда назревала ссора, старик просто разводил их по разным комнатам, давая остыть. Теперь, без него, они научились делать это сами. Молчание было не поражением, а перемирием.
Через некоторое время заговорил Фёдор. Его слова из-за спины прозвучали приглушённо, как будто он обращался не к сыну, а к тем футболкам.
– Для большинства билеты недоступны. Это факт. Но ты должен понять масштаб, Рома. Стоимость… – он запнулся, подбирая слова. – Сорок девять лет судостроительные верфи на геостационарной орбите Земли строили жилищные и военные космолёты. Это целые ковчеги, плавучие города с гравитацией, экосистемами. Их нельзя было построить на Земле – они никогда бы не оторвались. Их строили там, наверху. А чтобы нам до них добраться, нужны были тысячи взлётно-посадочных аппаратов. Представь эти цифры. И теперь представь, что каждый билет – это не просто место. Это кусок этого города, выкованный в космосе. Его нельзя просто раздать.
Фёдор замолчал, его пальцы сжали край футболки. Он, казалось, боролся сам с собой, подыскивая ещё аргументы в этой тяжёлой, невыносимой дискуссии.
– Хотя… это не совсем «только деньги», – произнёс он тише, как бы делая уступку. – Была программа. Обязательная квота. Учёных, врачей, инженеров высочайшего класса – тех, без кого флот не выживет и дня, – брали вне очереди. Со всеми семьями. Бесплатно. Для них билеты были не товаром, а… служебным предписанием. Потому что они – часть уравнения выживания. Как система рециклинга воды или ядерный реактор. Без них всё это железо – просто груда мусора, летящего в никуда.
Он наконец обернулся, встретившись с сыновним взглядом. В его глазах не было торжества – только усталое понимание этой чудовищной, но, видимо, необходимой арифметики.
– Так что да, сынок. Места продавали. Но места ещё и
Рома слушал, глядя в окно на серое небо. Он представлял. Не цифры. Он представлял холодный, безвоздушный мрак. Искусственное солнце в металлических отсеках. Армаду сияющих громадин, замерших в темноте в ожидании своего последнего пассажира. Это было величественно. И от этого было в тысячу раз страшнее.
И самое страшное – осознавать себя этим «последним пассажиром». Не гением, не спасителем, не тем, кто заслужил. Он был здесь только потому, что его отец когда-то добывал никель и, видимо, платил. Он был грузом, балластом в этой чудовищной арифметике спасения. Эта мысль не просто не сделала ему легче – она сдавила горло жгучим стыдом.
И когда Фёдор, словно не замечая этой внутренней бури, снова заговорил, его слова прозвучали как последняя капля.
– Это колоссальные финансовые затраты – поверь мне, я знаю о чём говорю, – продолжил отец, возвращаясь к безопасной, далёкой от морали теме цифр. – Ведь я красил обшивку ледокола, при всей-то площади его корпуса! Как думаешь, сколько стоила всего лишь краска для этого? А ведь это не самая большая статья расходов. Каждый посадочный модуль для новой планеты, каждый литр воды в системе рециклинга – это не просто предметы. Это тонны ресурсов, выведенных на орбиту. И это лишь начало. Первые модули придут в негодность, их заменят, и это тоже…
– Папа!
Рома резко перебил его. Голос его сорвался, прозвучав хрипло и неестественно громко в тишине кухни. Ему было плевать на краску, на модули, на экономическую целесообразность. Всё это было лишь прикрытием, дешёвым оправданием для того, чтобы не говорить о главном – о той бездне, в которую они шагали.