Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 4)
На кухне его уже ждал Фёдор. Он сидел за столом, медленно пил чай из белой керамической кружки. Пар от напитка поднимался тонкой струйкой, растворяясь в тихом утреннем свете. Увидев сына, отец лишь кивнул и жестом указал на стул напротив.
– Я вчера не успел сказать самого главного, – начал он без предисловий.
Рома замер у порога. Холодный ком снова встал в горле. Вчерашний рассказ – это ещё не всё?!
Ему бы смириться с тем, что уже обрушилось – с пришельцами, вирусом, бегством. Подумать об этом без паники. А тут…
Подавив подкатывающую волну паники, он подошёл к чайной машине. Движения выходили резкими, угловатыми. Схватил горячую чашку, та едва не выскользнула – ладони обожгло, но почему-то эти ощущения как раз заставили прийти в себя. В конце концов, беспокоиться о случившемся бессмысленно. Факт уже существует, знаешь ты о нём или нет.
– Я тоже хотел спросить, – Рома сделал большой глоток почти кипятка. Жидкость обожгла язык, но тепло, разлившееся внутри, успокаивающе сжало спазм в желудке. – Откуда ты
– Не из новостей, – просто подтвердил Фёдор.
– Это благодаря твоей работе? Никель, суперсплавы для космоса? – выпалил Рома, озвучивая вчерашнюю догадку.
Отец лишь молча кивнул, потягивая чай. Он не торопился, будто давая сыну время впитать этот простой, но красноречивый факт: да, всё так. Он был в курсе уже давно.
– Ты всё верно понял, – наконец произнёс Фёдор. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стену кухни в прошлое. – Права была моя мать.
– Бабушка? – Рома непроизвольно наморщил лоб. – Но она… я же даже не видел её. Она умерла ещё до моего рождения.
– Но кое-что от неё в тебе есть, – отец посмотрел на него оценивающе, почти по-научному. – Интеллект. Пытливость. Она была одержима идеей. Усилить разум, поднять человеческий потенциал до небес. Любой ценой. Импланты, когнитивные стимуляторы, генетические модификации… Она участвовала во всех экспериментах, какие только могла найти. Но ей всегда было мало. Она вмешалась даже в мой геном, когда я был ещё эмбрионом. Ждала гения. Не вышло. Но, видимо, семя упало в почву, чтобы дать росток через поколение. Ты, сынок, с каждым днём подтверждаешь её правоту. Не зря она рисковала.
Голос Ромы прозвучал приглушённо и мрачно:
– А в итоге это её и убило. Ты же рассказывал. Побочные эффекты, отказ органов…
– Генная инженерия, – перебил его Фёдор, его тон снова стал лекторским, – позволила не только лечить болезни. Она… разбудила в некоторых людях дремлющие псионические способности. Телепатию, телекинез, ясновидение. Эти силы направляют на благо прогресса.
– Но бабушке нужно было не это, да? – Рома почувствовал, как по спине ползёт холодок другого рода. Не страха перед внешней угрозой, а отвращения к тому, что касалось его лично, его самой сути. – Она не хотела разбудить скрытое. Она хотела
– Ну почему же незначительно? – отец мягко, почти с гордостью пожурил его. – Ты – носитель безупречного, отредактированного генома. Риски психологических отклонений сведены к нулю. Интеллект выше среднего. Несгибаемая воля, устойчивость психики, физическое здоровье… Ты – проект практически идеального, сбалансированного человека.
– И именно поэтому таких как я прозвали Универсальными носителями, знаю. Однако, пробуждение псионической способности даже у таких как я – везение высшего порядка, происходящее в одном случае из ста. И мы с тобой прекрасно знаем, что место в этой статистике я занимаю неутешительное.
Он посмотрел на отца прямо, ожидая увидеть в его глазах разочарование, ту самую холодную оценку не до конца удавшегося эксперимента второго поколения.
Но Фёдор лишь отпил чай. Его лицо, как всегда, было спокойным, почти безмятежным. Тишина в кухне сгустилась, и её нарушало лишь размеренное шипение чайной машины. Рома, никогда не знавший бабушку, вдруг почувствовал на себе тяжесть её амбиций и призрачную вину за её гибель. Он был её наследием. И её провалом. И теперь это наследие должно было спасаться на краю галактики.
Вдруг, сквозь горечь от осознания себя «проектом», пробилась другая, странная мысль. Роме стало почти завидно. Отец хоть помнил свою мать. У него были лица, голоса, запахи из прошлого. И в случае потери близкого, память – это единственное, что у человека остаётся. У самого Ромы не было ничего. Ни одного образа, ни одного «а помнишь». Его мать исчезла в тот же миг, когда он появился на свет, оставив после себя лишь пустоту, которую невозможно заполнить.
Он часто ловил себя на этой мучительной игре: а что, если? Как бы сложились эти восемнадцать лет – все 6550 дней – будь рядом с ними тот самый, так рано ушедший человек? Целые пласты времени, целые миры опыта могли бы сложиться иначе. Он интуитивно чувствовал: да, был бы счастливее. Хотя бы на чуть-чуть.
И уж точно он был бы сейчас счастливее, если бы не погибла Диана.
Мысль ударила с новой, беспощадной силой: просто какой-то злой рок. Каждый мужчина в их семье терял свою любимую. Дед – бабушку. Отец – мать. Он сам – Диану. Это было похоже не на случайность, а на наследование какой-то уродливой, фатальной черты. Родовое проклятие, выжженное в генах рядом с редактированным «идеальным интеллектом».
Парень молча допил чай, чувствуя, как горький настой смешивается с горечью внутри. Язык заплетался от вопросов, которые кричали в голове: «Почему? За что? Почему бабушка, мама, Диана?..» Но спрашивать было бессмысленно. Ответов не знал никто.
– Так что ты вчера не сказал? – резко, почти грубо спросил он, пытаясь собственный внутренний голос заглушить внешним разговором. Любой разговор сгодится, лишь бы не эта пустота.
– Завтра мы покидаем Землю, – произнёс Фёдор. Тон его был настолько будничным, настолько обыденным, что на мгновение Рома не понял. Так говорят о том, что завтра нужно сдать отчёт, заехать в магазин или вызвать сантехника. Парень даже машинально огляделся по сторонам, ища сломанный кран или мигающую лампочку.
– Что… завтра?
– Я ведь говорил вчера. У нас два билета на корабль «Мурманск», – повторил отец, как аксиому.
– Два билета… – Рома эхом повторил слова, мозг отчаянно пытался осмыслить их. – На… корабль. Космический корабль?!
– А на какой же ещё? – в уголке рта Фёдора дрогнула незаметная усмешка. Будто и правда, других кораблей в природе не существовало.
– Да ну, свихнуться можно! – Рома подскочил, стул с грохотом отъехал назад. Но сил ни на что больше не хватило. Он тяжело опустился обратно. – И… куда? Куда можно улететь от целой империи? Не на Марс же, его за час заметут.
– В другую звёздную систему, – ответил Фёдор с пугающим спокойствием.
В голове Ромы щёлкнули, как на калькуляторе, цифры из школьного курса астрономии.
– Это же… это невозможно! До ближайшей звезды – четыре световых года! Четыре года лететь со скоростью света! У нас нет таких двигателей! Их нет ни у кого, кроме…
– Кроме эстерайцев. Верно, – отец кивнул. – Сверхсветовых двигателей у нас нет. Лететь придётся долго. Очень долго.
– Пап, это… это бред, – на лице Ромы расползлась нервная, беспомощная улыбка. Он впился взглядом в отца, в последней надежде увидеть в его глазах огонёк хоть какой-то шутки, признака того, что это чудовищное испытание для его психики. Но нет. Второй день подряд отец рассказывает ему сказки, которые оказываются страшной, неопровержимой правдой.
– Просто собери вещи, – сказал Фёдор. Это прозвучало не как просьба, а как последняя, не подлежащая обсуждению инструкция.
– А… ну да. Чемоданы собрать, – Рома кивнул, и его улыбка стала совсем стеклянной, неживой. Спорить не было смысла. Всё равно завтра всё разрешится. Но мысль о том, что отлёт не через год и не через месяц, а уже завтра, действовала парадоксально: не мобилизовывала, а парализовала. Огромная, необъятная проблема сжималась до размера простого, бытового действия: упаковать чемодан.
– Да, – Фёдор тоже позволил себе небольшую, обнадёживающую улыбку. – Вещи надо собрать.
На последнем слове он сделал почти неуловимый, но твёрдый акцент. И Рома снова кивнул – разум, доведённый до предела, капитулировал. Какой смысл сейчас думать о том, сколько лететь? Всё решится завтра. А сегодня нужно просто… собрать вещи.
Рома собрал со стола чашки, опустил их в пароочиститель. Механический жест. И пока машина с тихим шипением делала своё дело, его ум, наконец освободившись от паники, задал первый практический вопрос: а что, в самом деле, взять с собой, улетая навсегда? Список в голове оказался до смешного, до жуткого коротким.
– А если я не хочу улетать? – вдруг спросил он, прищурившись с напускной хитростью. – Если мы всё же дадим бой? Или… или тебя могли обмануть. Вдруг никаких эстерайцев нет? Всё это чья-то больная фантазия?
– Не могли, – ответил Фёдор коротко и безапелляционно. – А ты почему не хочешь лететь? Разве тебя что-то держит здесь?
Простой вопрос, заданный ровным голосом, обрушился на Рому как ведро ледяной воды. Он заставил взглянуть внутрь себя – и увидеть пустоту.
Они с отцом никогда не были близки в общепринятом смысле. Их общение строилось на делах, фактах, редких, скупых на эмоции разговорах. Рома не делился сокровенным, да и потребности такой не чувствовал. Возможно, поэтому и в школе не обзавёлся друзьями – он не конфликтовал, но выстраивал невидимый барьер, за которым держал всех на расстоянии.