Пётр Кон – Эфемерида звёздного света. Часть 1 (страница 3)
– Что?! – Рома подскочил, будто его ударило током. Кресло с грохотом откатилось назад. – Нет. Это уже слишком. Это…
– И мы летим, – тихо, но с невероятной, каменной твёрдостью произнёс Фёдор. – Я внёс пожертвование в фонд оборонного комплекса Объединённого Космического Флота. В обмен мы получили два билета. На корабль «Мурманск». Он станет нашим новым домом.
Мир под ногами Ромы поплыл. Он отшатнулся от отца и зашагал по комнате, нарезая слепые, нервные круги, как зверь в клетке. Каждый удар сердца отдавался в висках гулким стуком.
– Сынок, я понимаю… – начал Фёдор мягче, пытаясь нащупать связь.
– Ты ничего не понимаешь! – мысль вырвалась наружу прежде, чем Рома смог её обуздать. Он замер, сжав кулаки. Потрясение было всеобъемлющим. Одним махом перечёркивалась вся его жизнь, всё будущее, которое он себе представлял.
– Там всё будет, как здесь, – попытался его успокоить отец, перейдя на почти умоляющий тон. – Ты поступишь в военную академию, как и мечтал! Найдёшь друзей… любовь…
– У меня уже
Отец не стал спорить. Он лишь посмотрел с бездонным, печальным сочувствием, и эта молчаливая понимающая улыбка была страшнее любых слов.
– Я знаю, сынок. Знаю. Но она… она навсегда останется здесь, на Земле. – Он произнёс это с невероятной, щемящей нежностью, но за ней чувствовалась незыблемая, стальная правда. – А впереди нас ждёт другая жизнь. Новые горизонты. Кто знает, что приготовила для нас судьба среди звёзд?
Рома замер, пытаясь перевести дух и совладать с накатившей лавиной чувств.
Воздух гудел в ушах, а сердце бешено колотилось в груди. Комната, отец, этот странный конверт – всё это сжалось в один тугой, невыносимый узел в его горле.
– Мне… мне нужно выйти. Пройтись, – выдохнул он, уже отворачиваясь. Краем глаза он заметил, как отец поднялся, чтобы что-то сказать, остановить, но Рома не дал ему шанса. Он схватил со стола коммуникационный компакт и, не глядя, выскочил в прихожую, а затем – за дверь квартиры. Спиной Рома ощущал полный беспокойства и вины отцовский взгляд.
На лестничной клетке, в прохладной полутьме, он наконец остановился, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Информация обрушилась на него ураганом, сметая все опоры. Космические корабли. Инопланетные захватчики. Смертельный вирус. Бегство.
Неужели это правда?
Но зачем отцу, самому честному и прямому человеку, которого он знал, сочинять такое? Это было не в его характере. И в этом заключался самый страшный парадокс: абсурдность сказанного вступала в смертельную схватку с абсолютным доверием к сказавшему.
Поверить он пока не мог. Но и отрицать уже не получалось.
Стряхнув оцепенение, Рома толкнул тяжёлую дверь подъезда и вышел на улицу. Вечерний воздух Североморска ударил в лицо свежестью, пахнущей морем и металлом. Не думая, почти на автомате, он свернул и зашагал прочь от дома, в сторону северной окраины города, туда, где огни были реже, а небо – светлее, но, как ему теперь казалось, гораздо, гораздо обманчивее.
Руки дрожали. Рома сунул их поглубже в карманы ветровки, но дрожь была не от холода – она шла изнутри, мелкая и предательская. Прохладный морской воздух Североморска, резкий и солёный, казалось, выдувал из головы последние мысли, оставляя только пустоту и гул. Была середина июля, но здесь, на краю залива, веяло такой сырой прохладой, что он невольно ёжился. Ноги несли его сами, без цели и маршрута, лишь бы двигаться, лишь бы физическое движение заглушило метания сознания. Ему отчаянно хотелось, чтобы мир снова съёжился до простых, детских размеров, где пришельцы существовали только на экране, а самое страшное, что могло случиться, – это двойка по физике.
Очнулся он на пристани «Морозная». Сам не понял, как добрался до Кольского залива Баренцева моря, но это место, знакомое до боли, будто само позвало его. Здесь всё было настоящим, осязаемым – и поэтому особенно хрупким.
Несмотря на ранний вечер, пасмурное небо уже нависало низко и серо, растягивая хмурые сумерки. Дневной свет, белёсый и плоский, ещё боролся с наступающей тьмой. Море, тёмно-свинцовое, не штормило, а глухо волновалось, вздымая невысокие, тяжёлые волны. Ветер срывался с просторов залива, принося с собой не летнее тепло, а пронизывающую морскую свежесть, и безжалостно трепал Ромины русые волосы. Он опустился на влажную от мороси скамейку – ту самую, с которой открывался самый беспощадный и честный вид. Не на красоту, а на вечную работу стихии.
Взгляд зацепился за рыбацкую лодку, подпрыгивающую на волнах. И из глубины памяти, будто в ответ на этот образ, всплыло другое. Он, мальчишка, в компании дедушки, стоит на этом же причале и машет рукой уходящему в туман судну. На нём – отец. Тогда Фёдор ещё ходил в море, а потом красил атомные ледоколы в Мурманске.
Тогда же отец говорил, что по знакомству устроился на добычу никеля, суперсплавы на основе которого использовались в аэрокосмической промышленности.
В голове вдруг прояснилось: «Так вот, значит, откуда папа мог узнать о пришельцах». Раньше Рома и не думал, что его отец как-то связан с космосом. Но теперь паззл в его голове сложился. И он пугал до дрожи. Он означал, что история отца – не бред, не ошибка. Правдивость истории подтверждалась скрытыми до поры связями папы.
А значит, всё, во что Рома отказывался верить, – чистая правда. И человечеству, этой шумной, нелепой, безумно дорогой ему цивилизации, осталось от силы пару лет.
Стало муторно и холодно, будто внутренности промокли насквозь этой июльской прохладой. Он смотрел на залив, пытаясь найти в монотонном движении волн хоть каплю успокоения, но оно не приходило. Вместо него пришла другая память.
Они с Дианой тоже сидели здесь. Не на скамейке, а прямо на тёплых от летнего солнца досках причала, свесив ноги. Распевали что-то дурацкое и громкое, наперебой. А потом она, смеясь, неловко рванулась за упавшей заколкой и бухнулась в воду. Он, не раздумывая, нырнул следом. Вынырнули оба, отплёвываясь от солёной воды, продрогшие до костей, но от смеха не могущие остановиться. Вспоминая тот вечер, уголки губ Ромы сами собой дрогнули в подобии улыбки.
Но улыбка умерла, не родившись. Память, как клыкастая хищница, вцепилась в него и потащила дальше – к финалу. К нелепости. К остроконечной ледяной глыбе, сорвавшейся с крыши где-то в другом конце города. Она оборвала жизнь Дианы, раздробила на осколки семнадцать прожитых лет и все немыслимые, возможные варианты будущего, которое теперь навсегда останется неслучившимся.
«Смерть, – подумал Рома с новой, леденящей ясностью, – всегда нелепа. Она не приходит вовремя. Люди покорили смертельные болезни, но их продолжают убивать случайности. Абсурдные, бессмысленные, как упавшая сосулька».
Гибель всего человечества – это такая же нелепость. Тот же абсурд. Такого попросту не должно происходить. В этом была какая-то фундаментальная ошибка, поломка в самом механизме бытия. Мир сломался. Но озарение настигло его сейчас, на холодном ветру: сломался он не сегодня. Он дал трещину ещё тогда, когда перестала биться жизнь Дианы. И всё, что случилось после, – лишь продолжение этого надлома.
И тут внутри у парня что-то перевернулось. Не страх, а яростное, почти физическое отторжение. «Улететь. Просто улететь. Куда угодно. Главное – прочь отсюда».
Когда Рома поднялся, чтобы идти обратно, то заметил, что окончательно стемнело. Пасмурный вечерний свет растворился без остатка, сменившись густой, почти осязаемой чернотой. Домой он добрался затемно, почти не замечая пути. Перед тем как толкнуть тяжёлую дверь подъезда, запрокинул голову и посмотрел вверх.
Звёзды. Холодные, немые, бесчисленные точки на чёрном бархате неба. Что они сулили его виду? Спасение или погибель?
В детстве, увлёкшись астрономией, Рома узнал красивое, таинственное слово – «эфемерида». Оказалось, это вычисленные координаты небесного тела для наблюдателя с Земли. Таблицы, в которых учтены гравитация, возмущения, искривление пространства-времени. Но люди видят не сами звёзды. Они видят только их свет. Фотоны, вырвавшиеся из ядерных топок тысячи, миллионы лет назад. А сами эти звёзды могли уже давно угаснуть, превратиться в пепел или коллапсировать в ничто.
«Мы строим свои маршруты по координатам давно умершего света. Выходит, эфемерида – это координаты призрака, – подумал Рома, не отрывая взгляда от холодного мерцания. – Координаты воспоминания о том, чего уже нет.
И могут ли у света, у этого эфемерного потока, у воспоминания о звёздах – быть вообще какие-то настоящие координаты? Или мы, сами того не зная, всю свою историю пытаемся составить карту, опираясь лишь на отблески угасших солнц?»
Это предстояло выяснить. Там, среди звёзд. В новом мире, который начинался завтра. Мире, построенном на эфемеридах угасшего света и надежде, которая, возможно, была такой же призрачной.
Прощай, Земля
На следующий день Рома проснулся раньше обычного – сон был тревожным. Он не видел кошмаров в привычном смысле – ему снился полёт. Чистый, беззвучный полёт сквозь абсолютную, густую черноту. И только впереди, в бесконечной дали, сияли звёзды – холодные, разноцветные, манящие. Но даже во сне его сознание цеплялось за горькое предположение, сделанное вчера на пристани: он летит в никуда. Тех солнц, чей свет он видит, уже давно нет. Он гонится за призраками.