Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 42)
Я всех поставил вас стрелам моим метою;
Я всем вам в ярости и мести вздвигнул брань,
И всех вас требую моей я злобе в дань.
Да всю поглотит тварь ничтожность довременна, Из коей воззвана на зло мне вся вселенна!
За зло, терпимо мной, мы злом заплатим им,
За лютость мук моих мученьем отомстим!.. Разрушься все,— пади в ночь вечну мрачной бездны И бог, и человек, и мир, и круги звездны;
И в вечном хаосе погрязнувших вещей,
В котором я ищу отрад душе моей,
Один лишь Сатана вовек да существует И на развалинах вселенной торжествует!
НЕДОВЕРЧИВОСТЬ
Ты видишь ли сего несчастнейшего в мире, Которому тиран Сицилии на пире,
Пред чашею златой с пенящимся вином С улыбкой руку жмет за дружеским столом?..
Трепещет грудь его... чело его, ланиты То смертной бледностью, то краскою покрыты, Притворству изменив, как будто говорят,
Что внутрь души его гнездится целый ад,
Что дружество сие и сладкие беседы
Лишь ставят сеть ему — готовят смерть иль беды.
Борясь с сомненьем сим, несчастна жертва мук, Подъемлет чашу он с дрожаньем страшным рук,
К синеющим губам с насилием подносит;
То после, отклонив, опять со страхом просит От чаши роковой его освободить:
Он хочет тысячью благих причин прикрыть Извет свой, и боязнь, и робкие сомненья, Подозревая всех, страшится подозренья...
Воззри: блуждающий он всюду мещет взгляд — И в каждом блюде зрит себе сокрытый яд;
Меж тысячью сих яств избранных, утонченных, Богиней роскоши и вкусом подслащенных,
Он тщетно силится хотя одну из них,
Поднесть к устам своим: один уж запах их Всю внутренность его волнует, подымает,
Отравою дышит и смертью угрожает.
Толпы наперсников, ласкателей, друзей Спешат наперерыв из ревности своей Изречь у І-ЮГ его любви обеты вечны И клятвой чувствия запечатлеть сердечны.
Но он к обетам сим, ко гласу дружбы глух:
Его смущенный ум и развлеченный слух С предмета на предмет с боязнью прелетает,
И в каждом из друзей врага он встретить чает;
Он слышит в похвалах злодейский заговор,
И в слове «дружество» — свой смертный приговор.
В чертогах гордых, где все блеском ослепляет
И к сладким чувствиям желанья призывает,
Где изобилие с искусством съединясь,
Осклабя взор, к нему манит его всяк час,—
Сидит величием отвсюду окруженный,
Но в думы мрачные, в догадки погруженный:
То исступленный вдруг бросается назад,
То вдруг, остановясь, кидает дикий взгляд На стены вкруг, огнем и златом освещенны,
На своды, в хрусталях волшебно отраженны...
Он мещет взор — и мнит с трепещущей душей, Что каждое из сих сверкание огней Есть острый над его висящий меч главою Иль в грудь направленный невидимой рукою...
Вот недоверчивость! Вот слабые черты Ее терзания и адской черноты!
Таков есть вид ее при торжествах и пире! —
Он гнусен в рубище, он жалок и в порфире.
Но это ли одно!.. Дыханье уст ея И в самый нектар желчь сомнения лия,
И сладость райского блаженства отравляет:
Она против себя ж кинжал свой изощряет, Ничтожным призраком дарует существо И облекает тень пустую в вещество.
Творя из ничего всечасно бедства новы,
Во всем зрит замыслы и вредоносны ковы, Случайность слабая, минутные мечты Для ней суть точные погибели черты,—
И непорочные душевны помышленья Вменяются от ней в злодейски преступленья.
Все, все ее страшит — и тысячи химер, Рожденных ею же, надутых выше мер,
То шествию ее преграды поставляют,
То бездну гибели под нею изрывают.
Так некогда в глуши обширнейших лесов Безумны смертные страшились злых богов И с трепетом в груди перун тот обожали, Который собственны их руки созидали.
Какой божественный, какой священный глас Сильнее трогает и поражает нас,—
Когда не дружбы глас, сладчайший и природный, Взывающий ко всем: что каждый нам подобный На чувства нашея любви, на помощь сил Священные права с дыханьем получил?'
Какую всех живей мы чувствуем потребу,
Котору в нас влиять угодно было небу,—
Когда не нужду жить в сообществе людей
И жребий наш делить со жребием друзей,
С восторгом их сливать восторг души усердной,
На вздох их отвечать слезой нелицемерной,
И в- каждой сей слезе, в грудь друга пролитой, Источник счастья зреть, живящий нас собой?
Один лишь ты, один внутри твоей утробы, Жегомый пламенем тебе присущей злобы,