Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 166)
— Так ты думаешь, и мне не худо этак того, подчас, что зовется...
— Непременно. Главное, говорите о себе больше, о своих трудах, о своей службе да кричите погромче на всех, кто ниже вас, кричите зря, нужно ли, не нужно, а кричите: этим иногда измеряется ревность.
Господи! Сколько людей взяли решительно все криком и наглостью и сколько, напротив, проиграли тем, что считали за стыд хвалить себя и всегда говорили тихо, думая, что скромно и тихо сказанное дело гораздо полезнее громко и надуто произнесенной нелепицы! Я знал даже некоторых чудаков, которые о своих заслугах говорили шутя, из чувства неуместной скромности и тонкого приличия, за что единогласно были названы дураками. Может быть, они были и умные люди, а все-таки жили на свете как дураки.
Наконец Прибыткевич в один прекрасный вечер объявил Лопуховскому, что ему смерть хочется купить дом. Лопуховский одобрил эту меру, но не вполне.
— Купить дом—дело, милое и приятное, да извините меня, как-то странно смотрят на человека, у которого ничего не было, ни родового, ни благоприобретенного, который не получил наследства и т. п., и вдруг покупает дом. Тут явится зависть, а зависть из честнейшего человека сделает чернейшего.
— Что же мне делать с моими деньгами?
— Погодите. Вам теперь должно жениться. Все люди в вашем положении, разумеется, умные, прибегали к этому единственно спасительному средству. Да, вы должны жениться, и еще на купчихе, и еще на богатой: тогда все вы сваливаете на жену*и дом ваш на имя жены, и все, что имеете — ее, вашей жены, а вы — просто бедный человек, служили честно, беспорочно, а бог вас наградил за труды ваши счастливой женитьбой.
— Хорошо так тебе рассказывать; а где я найду богатую невесту? А если и найду, пойдет ли она за меня?..
— Вы рассуждаете вполовину справедливо: богатых невест теперь почти нет; богатая невеста редкость, как белый воробей. Все богатые невесты, коли рассмотришь поближе, богаты рассказами, тряпками да еще спесью. Любой миллионер норовит принадуть зятька—это правда. Зато богатые женихи еще реже; так вам отчаиваться нечего: вы богатый жених да притом еще дворянин. За вас пойдет любая купчиха; только покажите ваши ломбардные билеты батюшке — сейчас отдаст, хоть бы и дочка не очень желала. Теперь вы купите себе хорошенькую парочку, да советую для виду занять на нее денег, хоть у казначея: он тонкий человек, смекнет, в чем дело, и даст. А я между тем возьму за бок сваху: она нам доставит невест целую дюжину. Разумеется, мы выберем с домиком и с другими приличными декорациями; даст бог, возьмем пятьдесят тысяч, а рассказывайте на полмиллиона. Пускайтесь языком в торговые обороты, а на деле — боже упаси! Новые родные как раз надуют. Вот, женясь, и стройте тогда себе какие угодно хоромы — все с рук сойдет!
Прибыткевич занял у казначея денег для покупки лошадей, сообщив ему, что намерен жениться на богатой купчихе, и после свадьбы сейчас обещал уплатить долг. Пара вяток с густыми гривами до земли и толстыми широкими хвостами куплена, запряжена в яковлевские дрожки, а на дрожках с радостным светлым лицом жениха уселся Прибыткевич, гордо раскланиваясь знакомым пешеходам.
И точно, он был женихом. Сваха нашла ему невесту, дочь купца, торговавшего рогожами и старым железом. Невеста была в летах, довольно плотна, довольно красна, довольно молчалива, а главное, имела свой собственный деревянный двухэтажный дом с большим огородом и несколькими кустами акаций и сирени, что называлось садом. У старика, отца невесты, кроме этого дома, был еще большой каменный дом да несколько сот тысяч капитала в обороте; но на это рассчитывать было неловко, оттого что у старика было еще два сына. Впрочем, объявляя о помолвке своей, Прибыткевич говорил, что берет дом, сто тысяч серебром чистых денег да еще по смерти тестя надеется получить столько же.
Месяц спустя после свадьбы Прибыткевич продал женин дом с садом и огородом и взял за него сорок тысяч ассигнациями — вот в чем заключалось все полученное им приданое, если не считать глупой и грубой жеиі<и.
Лопуховский под рукой распустил, что Прибыткевич продал дом за семьдесят тысяч да что тесть дает ему еще на постройку дома сотню. Все этому верили, все кланялись Прибыткевичу, а он между тем купил место на лучшей улице, договорил искусного архитектора и начал строить великолепные палаты.
«Вот женился человек счастливо»,— говорили многие, глядя на красивый огромный дом Прибыткевича.
— Да, господа,—замечал старичок с пряжкою за XLV лет,— справедливо сказал Державин, что счастье всегда обращает свой взор:
На пни, на кочки, на колоды,
На тундры, на гнилые воды,
А редко, редко на людей!..18
Прошло два года, Прибыткевич жил в своих палатах, не оставляя, впрочем, своей прежней службы, «из благодарности к старому начальству», как говорил он. Лопу-ховского тоже поместили в доме Прибыткевича: без Лопу-ховского Прибыткевич не мог жить.
Философы, отвергающие существование дружбы, что вы на это скажете?
В-один приятный вечер Лопуховский приехал из отдаленной части города скучный, мрачный, озабоченный. Он не захотел пить чаю и, взяв за руку Прибыткевича, увел его в кабинет и запер дверь.
— Что с тобой? — спросил Прибыткевич.
— А вот что. Вам угрожают неприятности; надобно от них избавиться: переменить род службы...
— Что ты, что ты! Да ведь теперь-то наши дела приняли самый лучший оборот...
— Так; и могут принять худший. Видите, я сейчас был в ..., осматривал работы, приискивал новых работниц, отказывал нерадивым. Вдруг в комнату входит господин важной наружности и спрашивает у хозяйки: сколько у нее детей, и чем болен меньший сын, и что она платит за квартиру, и чем занимается... Баба и бухнула, что шьет она, мол, казенное белье по шести копеек за штуку, да что плата мала: только не умрешь с голоду, надеяться не на что.
— Вот вам билет,— сказал незнакомец,— скажите вашему частному доктору, чтоб прописал на нем рецепт для
вашего ребенка; по этому рецепту дадут лекарство даром, а на этот рубль серебра купите больному белого хлеба да чего-нибудь легкого покушать. Сами понаведайтесь завтра в общество; я о вас поговорю и работу вам доставлю. Пора уже прекратить...— И тут он начал такие вещи говорить о вас, будто знает вас лично...
— Как? — говорил Прибыткевич.
— Нет, не говорил имени, а рассказывал все ваши обороты, будто ему кто шептал, и называл неприятными именами: упоминать не следует. Вот я, видя, что он человек важный, вступил с ним в разговор, прикинулся сам филантропом и узнал страшные вещи. Здесь завелось общество, которое хочет давать бедным помощь работою, хочет подорвать все наши спекуляции — и подорвет: оно сильно, имеет вес, и нас как раз уничтожит; да еще, чего доброго, вздумает обличить... Лучше убраться заранее.
— Это чудеса!..
— Да, члены больше все люди молодые, ходят и отыскивают бедных, лазят на чердаки, опускаются в сырые подвалы, навещают грязные углы, не страшась ни зловредного воздуха, ни заразительных болезней, часто там обитающих, и отыскивают истинную бедность, справедливо и неумолимо отделяя ее от порока, помогая безусловно первой и стараясь направить на путь истины последний.
— Что же, им идет огромное жалованье?
— Какое! Смех сказать: сами еще платят ежегодно за право трудиться для пользы нищего...
— Хо-хо-хо! Друг мой Лопуховский, полно меня дурачить! Могут ли быть на свете такие чудаки?
— А есть, я говорю не шутя, и они вам наделают беды' из-за нищих, из-за бог знает какой сволочи. Вы можете потерпеть. Лучше подобру-поздорову убраться.
— Убраться? Да куда же?
— В другое ведомство. Возьмите службу по другой части. Теперь уже вам полно думать о мелких пользах. У вас дом, у вас карета, у вас порядочный чин; теперь пора вам думать о почете, генеральстве.
. .— Друг Лопуховский, ты с ума сошел! Какой я буду генерал? Посмотри на меня; похож ли я на генерала?
. — А будете! Что же вам больше делать ка свете? Поживете и будете... Вам должно перемениться. И птицы небесные от перелета жиреют; иначе кто бы их заставлял ежегодно летать бог знает куда?.. Только поведите дело хорошенько... '
— Воля твоя, что хочешь, а на это я не.сохласен: это такая обуза!.. Что зовется, тут французский язык и прочее нужно... Не хочу! Я тебе говорю, не хочу!
— Так я хочу,— почти закричала жена Прибыткевича, быстро входя в кабинет,— я слышала все за дверыо и хочу быть генеральшей — слышишь?
— Слушаю, матушка; да ведь трудно.
— Пустяки, я вас уверяю,— перебил Лопуховский,— только меаня слушайте...
— Правда, правда, только его слушайте, он умный человек.
— Ну! Делайте из меня что хотите!
Наступил какой-то торжественный день. Прибыткевич оделся в свое самое новое платье, надел на себя все* что у него было отличительного, и, подойдя к шкатулке, вынул меня. Долго он глядел на меня, и мне даже показалось, что его глаза наполнились слезами.
«Ну, моя голубушка, синенькая, берег я тебя,— сказал он,— ты мне принесла счастье... И теперь сослужи службу, ты счастливая бумажка...»
Потом он сложил меня и положил особенно в карман; сел в коляску и поехал.
В передней одного значительного человека стоял
стол, на столе чернильница, дюжина перьев и несколько листов бумаги; немного подальше высилась порядочная куча визитных карточек на разных языках, с разными гербами и коронками; у столика стоял любимый камердинер значительного человека, известный очень многим под именем Бориса Петровича. Разные лица входили в переднюю, расписывались или оставляли карточки и исчезали, словно китайские тени. Это было утром, очень