Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 158)

А девушке в шестнадцать лет Какая шапка не пристанет? ¹⁴

И долго еще так разговаривали, они о поэзии и о цветах, о симпатии, о музыке. Раза два даже Полина Александровна подносила к глазам платок, чтоб скрыть слезы душевного восторга, и Осип Михаилович делал то же;

но — странйоё дело! — мне казалось, они или смеіртсд д£уг над другом, или дурачат друг друга, или играют, комедию по выученным ролям, или, наконец, дурачит сам себя каждый особенно — словом, мне казалось, что горничная Лиза и Степан гораздо более любили друг друга, хоть и мало говорили, и говорили просто, не пламенно.

Пришла старуха, мать Полины Александровны, и прервала задушевный разговор жениха и невесты. Стдрая помещица была одета в малиновое бархатное платье, украшенное блестками и пуговицами; на голове новый чей? чик с миллионом бантиков и роз, на пальцах обеих рук бесчисленное множество перстней всех видов, цветов величин. Она ходила жеманно, кланялась еще жеманнее, говорила, растягивая речь, и как будто порой изнемогала под тяжестью фразы; любила мешать французские слова с русскими, хоть и не говорила по^:французски. Странное дело! За что уезд называл ее тонной дамой? Впрочем, когда понаглядишься на некоторые уезды, легко поймешь, что на них можно'подействовать не благородной продто^ той, не безыскусственностью, но искажением всего человеческого. Дайте им азиатскую пышность — они поклонятся вам, как татары, падут ниц перед вами, ие рассуждая, не спрашивая, из каких источников вытекает эта золотая река? Откуда ложный свет и блеск, ослепляющий, их Недальновидные глаза? Покажите им силу — они- по-, клонятся и силе, станут уважать ее, как в стаде баранов уважают собраты силача-бойца, сбивающего всех с ног своей крепкой головой. Барыня рядится дома в бархатное платье — и они глядят на нее с почтением, ие рассуждая, пристало ли ей таскать дорогой бархат дома, бегая в кладовую и на кухню? Еще более: пристало ли в пятьдесят лет рядиться в малиновый цвет? И еще более: не подумают о том, что, может быть, за удовольствие томить и мучить ваши глаза целый день красным платьем безрассудная лишила десять человек необходимых зигіунойг или зимой теплых полушубков! Какое кому до этого дело? Старая барыня в красном бархатном платье, в ярком платье, в дорогом платье: ей и честь, и почет, и ропот невольного удивления!..

— Вы, я чай, вояжировали под седьмым небом,— ска

зала матушка, входя в комнату, — моя Полина такая мечтательная, воздушная!.. ₍

— Сударыня, — отвечал Осип Михайлович, очень ловко кланяясь, — зачем нам летать на далекое небо, когда оно у нас здесь? Даже Полина Александровна окружила

себя облаком; недоставало только солнца; теперь и то явилось — ия совершенно счастлив!..

— Ах, какой вы комплиментист!

— Пусть язык мой обратится в пробку, если я говорю вам комплимент.

— Да я уж вас знаю! Я вот это все хлопотала, хочу вас накормить любимым кушаньем. Мой покойник, бывало, им объедается, и я тоже иногда люблю, знаете, пур ле бон буш! *

— Что же это, смею спросить?

— Бараний бок с гречневою кашей — вещь препита-тельная и — доктор говорил — очень полезная в некоторых болезнях.

— Ах, маман! Можно ли Жозефа Михайловича угощать таким ужасным кушаньем?

— Как это мило: Жозеф Михайлович! Уж позвольте, и я вас так стану звать. Кто что ни говори, а французы образованнее нас. Простая вещь — Осип... извините меня, по-русски оно выходит неблагозвучно, словно Осип— человек, а Жозеф — звучно! Отчего же мне не угостить Жозефа Михайловича боком с кашей? Тебе все бы безе да бланманже! Поживешь, пожуируешь, увидишь, что цветы хороши, а плоды, право, вкуснее: сколько не нюхай, а все захочется покушать.

— Вы говорите, как книга...

— Кушанье готово, — крикнул ливрейный лакей, вытянувшись, как солдат, у двери гостиной.

— Прощу покорно откушать хлеба-соли.

В столовой был накрыт стол на четыре прибора; четвертое место заняла какая-то приживалка, старая девушка, плоская, словно вырезанная из картона, сухая, желтая, будто высохший лимон.

Осип Михайлович сидел здесь целый день и уехал к полночи после ужина, а мне судьба назначила остаться у новых господ недуманно-негаданно, да еще чуть не поплатилась жизнью. Справедливо говорят люди: где не чаешь ночевать, проведешь две ночи. Вот как это было. Вечером, когда все сидели за чаем, привезли из города с почты новые книги; книги, разумеется, были для Полины, и все , как следует французские. Между ними была одна с портретом Жорж Санд ¹⁵; эта удивительная женщина представлена в странном костюме с сигаркою во рту. Сначала это поразило матушку Полины; Полине сразу понравилось. Долго рассуждали pro и contra ⁶⁹ и наконец согласились, что Жорж Санд — француженка, и еще славная писательница, и коли она курит, значит курить можно и почти должно.

— Ах, как бы мне хотелось попробовать! — живо сказала Полина.

— Еще успеешь; поживешь — всего испытаешь.

— Нет, маман, мне бы сейчас хотелось.

— Экая быстрая, этакая импасиянс ⁷⁰! Уж предупреждаю вас: предоброе дитя, а коли чего захочет — исполняй живо!

— Я могу сейчас удовлетворить ваше желание, — сказал Осип Михайлович, — со мной, к*ак нарочно, есть настоящие гватемальские пахитосы; их все дамы курят в высшем кругу.

— Ах, давайте, давайте! Посмотрим, буду ли я похожа на Жорж Санда?

Полина Александровна схватила пахитос, раскинулась на кресле, взяла ее в свой хорошенький ротик и повелительно сказала: «Огня!»

Быстро вскочил Осип Михайлович со стула, выхватил меня из кармана и поднес к свечке. С ужасом увидела я, что обречена сожжению, съежилась, скорчилась, но враждебный огонь охватил один мой уголок, и жгучая боль разлилась по всему моему составу; уже огонь добирался до моей души — нумера (ведь известно, что нумер душа ассигнации), вдруг чужая рука быстро выхватила меня из рук Осипа Михайловича и загасила огонь, а между тем зазвучали речи старой барыни:

— Что вы делаете!

— Подаю огонь Полине Александровне.

— Помилуйте! Да ведь это ассигнация.

— Знаю.

— Как же это можно?

— Для Полины Александровны я готов зажечь сигару хоть моим сердцем, моей душою.

— Сердцем и душою вы вольны играть, как вздумаете, но ассигнации жечь для прихоти, это, извините, большое фоли ⁷¹! Нет, уж извините, я не допущу до этого, я лучше отдам вашу ассигнацию на богоугодное дело.

— Располагайте ею, как собственностью; вы ее спасли от смерти, она ваша, тем более, что человек успел предупредить меня и принес огня.

Старая барыня сложила меня и положила в свой ридикюль, где я улеглась, между носовым платком, связкою ключей, обрезками какой-то материи, бутылочкой с одеколоном и двумя пакетцами, одним с красным; а другим с белым порошком, да еще какою-то полупрозрачною, очень мягкою и глянцевитою кожкою, очень, похожею на пузырь. Впоследствии я узнала, что моя хозяйка несколько раз в день вытирает ею свое лицо, посыпав немного кожку белым порошком; красный она употребляла редко, в самом малом количестве.

“Когда уехал, Осип Михайлович, в доме, поднялась страшная возня. Старая барыня скинула чепчик и бархатное платье, и надела ситцевый щлафрок,. изорванный донельзя, а на голову какой-то платок странного, неопре^ деленного цвета. Люди ходили по комнатам и гасили свечи; барыня ругала их, зачем подали много сливок к -чаю, зачем нарезали много хлеба, зачем то, и другое, и третье было не так; одного обещала завтра отправить на конюшню, другого сейчас же туда отправила, кое-кого задела ридикюлем, кое-кого собственной рукой, и-всех похвалялась продать Подметкину, как продала, дескать, уже прежде десяток негодяев. В доме поднялся крик, гам, плач, и старая барыня, словно опытный маэстро* поддерживала этот хор, управляла им самовластно и переходила из форте в фортиссимо. Наконец, кажется, она умаялась и вышла в комнату дочери. Полина Александровна, в легком пеньюаре, стояла у окошка со свечкой в руках и ощипывала сухие листочки с любимого гелиотропа.

— Ух, мошенники! Уморят меня! Никто слушать не хочет, никто не работает, придется живой лечь в могилу... А ты все возишься с цветами! Хотела бы я знать, какая от них польза? Даже удовольствия, нет, такой- мизерный цветочек, серенький, дробненький, ни. на что не похож...

— Ах, маман! Это гелиотроп.

— А мне что за дело?

— Видите* он почти живой, он влюблен в солнце и смотрит на него, и поворачивает за ним свои веточки. Как его не любить?

— Романы, матушка, романы. Когда тьі поумнеешь, все бы фацтазии, все бы вот этакое! А дела не смыслишь. Хоть бы и сегодня, оделась, как горничная, я как на иголках сидела; вот, думаю, скажет человек: бесприданница; а он человек¹ не простой, служит ,в кавалерии и по-французски так и режет, и прочее все другое! Благо, что втюрился, ничего не видит, слов,ной глухой тетерев!

— Ах, маман! Он меня так любит пламенно.

- — Вижу, вижу, до глупости, мать моя. Сегодня, например, вздумал раскурить ассигнацией сигарку! Что ни говори, а этот пассаж мне не по сердцу; какой он будет хозяин, коли так транжирит свое добро? Есть их у него много — припрячь: женится, пойдут дети — вот как покатятся денежки!

— Перестаньте, маман, мне совестно!

— Вот пустяки! От матери слушать совестно. Дело обыкновенное, краснеть нечего.