Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 157)
— Вот это уж мне не по нутру, ваше благородие: торговля наша плоха, совсем нет денег...
— Ах ты, плут этакой! Надувает целый свет, в полках половина бракованых лошадей из его рук вышла да еще прикидывается святошей, нищим.
— Бог с вами, Осип Михайлович, мы не нищие, за себя постоим; да ведь вашему брату денег давать опасно-вато: вы нас посильнее, захотите — отдадите, захотите — будете водить до смерти.
— Что ты, с ума сошел?!..
— Никак нет. Вот на графе Финфирлюке пропадает моих шесть тысяч; нужно было — кланялся; проиграл в карты деньги, а лошадей нет, казна требует, дал своих лошадей и взял расписку, а теперь с распиской два раза меня взашей протолкали. Благо бы не было, а то карета не карета, четверня не четверня! Без шампанского обедать не сядет, а скажи про долг — смеется. «Господа!— говорит своим гостям. — Посмотрите на дурака: с меня долг получить хочет!» — «А долг не карточной?» — «Разумеется, нет». И гости хохочут вместе с графом, и граф тычет мне в глаза пальцами и кричит: «Смотрите, как у него вытягивается рожа!»
— Ну, вольно было выручать из беды графа Финфир-люка: он известен тем, что йе платит долгов; а я, братец, другое дело: я, братец, сам коммерческий человек, твоего поля ягода.
— Так-с. Да коли правду сказать — извините, ваше благородие, я выпил сегодня маленько лишнего, так того, что у .тверезого на уме — у пьяного на языке: извините-с за правду, а на нашем поле растут ягоды не того..:
— Ха-ха-хаі Это, братец, в коммерции. Тут, конечно, нельзя действовать чистосердечна, и отца родного, поприжмешь немного, хоть не для пользы, а для удовольствия, вперед для науки; а в делах приятельских честное слово благородного человека...
— Эх, ваше благородие! Знал я человека — извините., я маленько выпимши... эфтот человек все кричал про честь. Раз его товарищ наступил ему на ногу, он вызвал товарища, всадил ему пулю в шею и сам получил пулю в тіл^чо; год не владел рукой, и все говорили: «Вот благородный человек: не позволил замарать своей чссти». У меня была сестра, молоденькая девушка — извините, Осип Михайлович, только и роду было: он увидел ее на ярмарке, соблазнил, увез в другую губернию и бросил... Через год пришла она домой с ребеночком на руках, бледная, худая, больная... Сохла, чахла, заговаривалась и через месяц умерла; ребенок тоже умер после нее через два дня — и никто не говорил об этом, а все помнили простреленное плечо и называли его честным человеком. Наступи опять ему кто на ногу, он снова станет стреляться за честь. Да есть ли она у него?.. Сгубил мою... Эх!
Фырков склонился на стол, закрыл лицо руками, но между его грубых пальцев пробивались и капали на стол крупные слезы.
— Полно, братец Фырков, былого * не воротишь, себя только испортишь; вот и мне стало жалко, и я плачу...
— Извините, ваше благородие, мы люди простые, не ученые; выпил немного, вот и плачет хмель. Оно, конечно, и сестры жалко: одна была, словно синь порох в глазу.
Осип Михайлович был человек тонкий и удачно воспользовался печальной настроенностью Фыркова. Он сам начал грустить, вздыхал о суете мира, говорил о своей любви к известной уездной барышне, о своем безденежье, что мешает решительно действовать, и к концу вечера успел взять у Фыркова четыреста рублей ассигнациями с условием через полгода заплатить, пятьсот, и дал ему на пятьсот расписку, а Фырков обещал при получении угостить его благородие завтраком с приличными, винами. Впрочем, на это он не дал расписки. Прощаясь, Осип Михайлович советовал Фыркову немедля отправить Алеше игренюю , кобылу, да высечь ее; хорошенько на дорогу и дать стакац водки для куражу. .
— Об эфтом не беспокойтесь: мы ее подъеферим по-нашенски, угостим й перцем и инберцем: змей будет часа на1 два, хвост трубой, глаза нальются кровью — не беспокойтесь, ваше благородие! Не новички мы с вами!
И вот я попала опять в атласный бумяжник, надушенный, раззолоченный, украшенный, вышитый по канве букетом незабудок с надписью: Souvenir 67.
Назавтра мой новый хозяин умылся миндальным мылом, напомадился помадою а Іа violette 68, завился, намазал усики восточною ароматною мазью, напрыскался духами, долго стоял перед зеркалом, то вздыхал, то томно улыбался,-то грациозно покручивал ус, наконец, крикнул: «Подлец Егорка, тарантас!», сел в тарантас и поехал йа обед к своей невесте.
— Вы нас забыли, Осип Михайлович, — говорила хозяйка, пожилая дама в розовой наколке, жеманно приседая, когда Осип Михайлович почтительно целовал ее руку.
— Извините, кругом виноват, дела!
— Хороши дела, два дня глаз не казали; моя Полина совершенно загрустила.
— Сударыня, если по моей вине малейшее облако печали налетит на прекрасное чело Полины Александровны, я готов отдать за это мою жизнь, тысячу жизней!
— Вот она и сама. Пожури его, Полина, хорошенько; коли женихом дашь ему волю, так после свадьбы и к рукам не привадишь, а я пойду осмотрю кое-что по хозяйству.
Полина Александровна была какое-то полувоздушное создание, тоненькая, стройная, небольшого роста, в белом шелковом платье, опоясанном светло-голубым поясом, с легким газом, небрежно, фантастически накинутым на плечи и окружавшим ее шейку и кудрявую головку, словно прозрачным паром. Она казалась видением на нашей материальной планете. Лицо Полины Александровны было матовой белизны. На нем ярко горели черные глазки и рисовались темные собольи брови. Ее руки были белы и полупрозрачны; длинные, античной формы пальцы, окаймленные розовыми ногтями, немного загибались кверху. Голос ее был звучен, но ровен, спокоен и нежил, и ласкал слух — словом, Полина Александровна была завидная невеста, и весь уезд говорил это, но по другим причинам: она была единственная дочь, богатой помещицы, отличнейшей, примерной хозяйки и женщины самого хорошего тона в уезде.
Не знаю, по каким причинам, но Осип Михайлович глядел на нее с восторгом; его взгляд был самый упоительный, разве на один градус холоднее взгляда, каким он смотрел на себя в зеркало, когда совершенно окончил свой туалет.
— Вы нас забыли, — сказала Полина Александровна, слегка покраснев.
— Я? Я вас забыл! Скорее солнце забудет взойти на востоке! Скорее... Нет, извините, для этого нет сравнения.
— Полно, перестаньте, не обижайтесь, я сказала мою задушевную мысль: мне было скучно без вас.
— Вы без меня скучали? О, я счастливейший человек! Если б мне какой волшебник предложил звезду Наполеона в прежнем его величии 13 или вашу кроткую звездочку, так отрадно светящую мне во мраке жизни, я бы далеко бросил звезду завоевателя с его тронами и царствами и преклонил бы колени пред вашей звездочкой!..
— Ах, какой вы восторженный! Как приятно видеть человека с таким пламенным, бурным характером, если он кротко повинуется женщине! Тут, в этом торжестве, кроется высокая награда за все наши страдания в жизни.
— Помилуйте! Кто осмелится заставить страдать подобное существо? Кто? Покажите мне его, это чудовище! Покажите! Хотел бы я посмотреть на него... Нет, это мечта вашего воображения. Вам все поклоняются, перед вами все падает в прах... Если бы вы пошли в пустыни — и львы и тигры, опустя гривы, глядели бы на вас с почтением и лизали бы следы ног ваших на горячем песке Аравии! Вас все любят! Обожают...
— Положим так; но вы веруете в поэзию?
— Всей душой, всеми чувствами, всеми помыслами.
— Так вы помните «Смерть розы»?
— Смерть розы?.. Да, помню. Это, кажется, где ветер клокочет у ног розы, а она умирает...
— Ах, нет! «Смерть розы» Бенедиктова. Помните песню ангела цветов над розой, которая только что распустилась? Чудная песня! А какое заключение:
Люди добрые голубят,
Любят пышный цвет полей —
Ах! Они ж тебя и сгубят!
Люди губят все, что любят —.
Так ведется у людей!.,
И, проговори эти стихи, Полина Александровна тихр склонила на плечо головку, словно роскошный цветок, истомленный негой знойного дня.
— Да, удивительные стихи! — сказал Осип Михайлович. — Я их спишу и выучу:
Люди губят все, что любят —
Так ведется у людей!..
Ей-богу, святая истина! О чем вы задумались?
— Так, может быть, и меня сгубят те, которые любят...
— Полина! Друг моей души! Не говори таких жестоких речей: они огненными каплями падают мне на душу и пепелят бедное сердце... сердце крепкое, могучее, сердце мужчины, закаленное в бранных непогодах, стальное сердце, но любящее тебя!..
— Перестань, Жозеф! Я нехотя оскорбляю твою высокоблагородную душу... Помиримся! Руку!
Осип Михайлович с исступлением прижал к губам своим нежную ручку Полины Александровны.
— Как идет к тебе, Полина, этот газ!
— Право?
— Удивительно! Совершенно легкое облако спустилось с надзвездных стран, обвило твою шею и не хочет расстаться, не хочет улететь в родное небо: ему здесь лучше...
— Какой фантазер! А знаешь, я это изобрела сама;
Как мила ее головка В белом облаке чалмы,
Словно гурия пророка,
Словно гость нездешних стран...
— Вот я и оделась сегодня, ожидая тебя, Жозеф, нарочно в белое и обвила шею воздушным газом. Думаю, заметит ли он? Он такой пламенный, поэтический...
— Еще бы не заметить! Сейчас видно влияние поэзии, хоть ты была бы хороша и в костюме лапландца! Правду Пушкин сказал: