Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 156)

— Эти правленские добрые малые,— говорил Подметкин Алеше, — уж я ие выберу худого знакомства, а все-таки ты их остерегайся: это, брат, не наш брат, чернильные души; он тебе и друг, а все-таки норовит, как бы те-бя опакостить — такая у них натура, на этом живут. Это все равно, что вот змея кусается, а зачем ей бог дал зубы? Не было бы зубов, не укусила бы.

— Так черт с ними, коли они кусаются!

— Эва! Кто тебе говорит?.. Они славные царни, доб* рые души, игроки, плясуны, питухи, а живут только в чернильном омуте — вот что! Я тебе острастку даю; про« сто сказать, смотри, чтоб чайные ложечки целы были и прочее ценное, да и на картишки посматривай: иной раз такой человек не даст козыря куда надо, а после им же тебя поколотит.

— Ага! Ну, теперь понял.

После правленских явился какой-то богатый мещанин Макар, в сюртуке, в широких шароварах, с двумя часами, от которых бисерные снурки, голубой и красный, красиво перекрещивались на высокой груди. Мещанин был известный забияка в городе, его несколько раз хотеди отдать в солдаты, ловили несколько раз, но он всегда ускользалз где пробивался силою, где откупался и исчезал на долгое время, пока сердца общества не успокаивались. Он был огромного роста, широкоплечий, страшный силач и отчаянный игрок на кларнете; кларнет у него постоян-но был спрятан в неизмеримом кармане широких шаровар. Еще пришел какой-то вольноотпущенный, живший долго в Петербурге камердинером при барине. С ним осог бенно любил толковать Подметкин про политику, про балаганы, про волокитство высшего круга, про немцев — не наших немцев доморощенных; этих Карлов Карловичей, дескать, везде много, а про настоящих немцев, заграничных, у которых свой немецкий король. Вольноотпущенный всегда говорил хотя и с чувством своего достоинства, и с сознанием своего личного превосходства, но выражался деликатно, смягчая речь разными приятными выражениями вроде: «смею вам доложить», «я вам имел честь докладывать», «вы изволили выразиться совершенно справедливо» и проч...

— Это, брат, петербургская штука, — говаривал Под

меткин Алеше, — учись у него тонкому обращению. Черт его знает, как он то же слово, что и я скажу, скажет со-« вершенно иначе! і

Еще пришел учитель приходского училища, немного навеселе, и еще веселее явились вслед за ним какие-то три или четыре лица, которых я и описать не умею. Подметкин и сам не знал их хорошенько. Они были чьи-то друзья, но чьи — неизвестно; один все поправлял галстук, поддергивал его кверху, тянудоя и держал себя так прямо, словно проглотил железный аршин. Другой был очень похож на человека, несущего на плечах тяжелый куль овса. Третий немного напоминал собой вытертую половую щетку, а четвертый — странное дело, — я до сих пор не могу дать себе отчета в четвертом: кажется, его не было, а подумаешь — был; но решительно ни на что не походил этот человек, и память отказывается удерживать его образ.

Когда гости сошлись, подали самовар; явился киз-ляр-ага, то есть кизлярская водка, явился сам высокородный ромео. Поставили иа стол дюжину стаканов, принесли большой поднос, горой насыпанный блестящими кусками сахару. И посреди этого, освещенный двумя горевшими по сторонам свечками, возвышался уемистый самовар; он стоял, словно древний жертвенник, шумя, курясь, сверкая и наполняя комнату клубами легкого белого пара.

В каком-то поэтическом восторге подошел к самовару Подметкин, отвернул обшлага венгерки и, захватя в обе горсти сахару, начал бросать в стаканы, приговаривая звучным голосом:

— Честные господа! Пожалуйте сюда откушать моего труда. Пей воду — все будет вода! А вот с этим не пропадем никогда; ну, душа Подметкин, поворачивайся! Прочь с пушным товаром, едут с табаком!.. Кому с татаркой, кому с ромком?

Громкий хохот гостей приветствовал остроумную выходку Подметкина, и вслед за этим мещанин Макар, вы-хватя из кармана кларнет, заиграл колено какой-то плясовой народной песни. Изумленные гости восторженно захлопали в такт руками, припевая:

Ай жги, жги, жги, говори!

Рукавички баранковые!..

— Стой! Стой! Стой!—закричал Подметкин, подымая кверху руки, полные сахарных кусочков.

Кларнет умолк.

— Подойди ко мне, Макар, исполать тебе! Вот истинный друг, вот, господа, душа компании!.. Подойди, Мака-рушка, поцелуемся! Хорошо, больно хорошо! Не будь занят делом, я сам бы пошел вприсядку, как рядовой, пошел бы вприсядку... Ну, поцелуй же меня! — И, не выпуская из рук сахар, Подметкин обнял мещанина и поцеловал его в обе красные щеки.

— Теперь, господа, займемся делом!

Руки гостей протянулись к стаканам.

■— Стой! — закричал Подметкин. — Отставь! Без пробы не отпущу, я не целовальник и даром водьгне даю, пускай те продают ее за деньги.

, Потом он обмакнул палец в стакан с пуншем и поднес его к,свечке: синее пламя быстро охватило палец. Подметкин хладнокровно задул пламя и повторил эту операцию со всеми стаканами. Пунш во всех стаканах оказался равного достоинства: воспламенялся, как спирт.

— Ну вот теперь, господа, милости просим: сами видели доброту напитка, никто не станет попрекать друг друга: все равны, все одинаковы, как стаканы, так и души — прямое товарищество! Ура!

— Ура! Ура! — гаркнули гости, выпивая стаканы, а Макар при удобном случае надул кларнет и заиграл приличную песню.

Долго пили гости и хозяева пунш, потом сели за карты, потом Фырков проговорился, что у него есть двусердечная лошадь. Это изумило все собрание. Подметкин божился, что про таковскую лошадь никогда и не слыхивал, шатаясь по белу свету не один год, хотя и видал лошадей двужильных, а с тремя свищами сам имел бегу-* на, который хоть двадцать верст скачет, стал, прыснул — и свеж, и не работает боками.

— А эфта и не прыскает, и не работает боками, и не потеет, хоть сто верст поезжай; первый сорт лошади, право, ей-богу! — сказал Фырков.

— Да у моего покойного отца была двусердечная кобыла, — заметил Макар, — дрянь лошадь с виду, суха, поджара, как этот кларнет, а в работе не приведи господи, змей!

Алеша накинулся на двусердечную лошадь и стал ее торговать. Фырков отнекивался: себе, дескать, надо, товар дорогой, редкий; да ты ее не видал, да понравится ли? Подметкин напал на Фыркова, гости поддержали Подметкина, и Фырков наконец продал двусердечную Алеше за тысячу рублей ассигнациями, заметив, что делает это единственно по дружеству, а не для чего другого прочего иного; а коли уже проговорился, потерпи за свой язык, а не обижай друга! ,

Деньги сейчас же были уплачены Фыркову, и я попала к нему в бумажник. Как следует, запили магарыч, и Подметкин предложил поиграть в отчаянную.

— Ия буду играть, — сказал Алеша.

— Куда тебе, овечья душа, тягаться со мной!'

— Какая ни есть душа, а все играть буду; что я, мальчик какой, что ли?

— Да ведь тебя жалею: погоди, поучись,

— Поди к черту! Играю, слышь, играю!

— Господа! — громко сказал Подметкин. — Прошу быть свидетелями: Алеша хочет играть против меня; мы играем не шутя: я проиграю — сейчас плачу, денег не хватит — венгерку долой, а разделаюсь, как честный и благородный человек. Он проиграет — сейчас плати, не хватит чистогана — прошу ценить дом, сад, стулья, самовар — все, все принимаю в цене, как скажут благородные люди!

— Ладно, ладно! Известное дело! — заметили гости.

— Ладно! — сказал Алеша. — Садись, была не была! Дайте новых карт! А ты куда, Фырков?

.— Сбегаю маленько на фатеру да приведу тебе двусердечную; коли деньги получил, так и тянет отдать товар: верьте совести.

— Да вертайся поскорее! Мы ее сюда приведем, пусть и она с нами кутнет!

— Оченно хорошо-с; это наше дело!

— Только поскорее! — И Алеша запел:

Ваше дело — продать,

Наше дело — купить.

«Нет, брат, уж я не вернусь, — ворчал Фырков, выходя из сеней, — тут не добром кончится, тут пойдет такое, что дай бог не быть свидетелем: Алеша дурак, а Подметкин плут и разбойник, он его ограбит сегодня. А! Мое сорок одно почтение!»

Придя домой, Фырков застал у себя гостя в форменном сюртуке.

— А! Дорогой Фырков! — закричал гость навстречу Фыркову. — Где так запропастился? Я уж хотел было послать за тобой. Скука, братец, страшная!

— Так ли, ваше благородие Осип Михайлович?

— Страшно, братец, соскучился. Где ты был?

— Торговое дельце обделал.

— Верно, принадул кого, а? Признавайся...

— Нет, надуванции большой не случилось, а с барыш-ком сбыл игренюю кобылу.

— Знаю, разбитую.

— Какая она разбитая! Опоена немного, а кобыла знаменитая.

— Полно меня дурачить! Сам пять лет покупаю и продаю лошадей; верно, взял целковых сотню?

— Побольше,

— Нет? Неужели четыреста? Ведь она тебе стоит восемьдесят рублей! Бога бойся!

— Поболее.

— Так пятьсот, что ли?

— Больше.

— Полно шутить! Говори сам дену, у меня язык не поворотится дать за нее больше.

— Да тысячу рублей господь помог взять.

— Врешь, брат; а коли не врешь, так тебе сам черт помогал или ты нашел прямого Емелю-дурака.

— С чертом мы, люди простые, не того, ваше благородие; мы и посты держим и прочее, а помогали добрые приятели, да и покупщик, признательно сказать, и дураковат маленечко, и маленько подгулямши.

— Да врешь ты, архиплут!

— Вот и деньги.

— Молодец! — заметил Осип Михайлович. — За тобой магарыч. А между прочим, дай мне, любезный, денег-