Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 152)
— О тебе все пойду хлопотать: я тебе приискал отличного иноходца и беговые дрожки.
— Браво! У нас будет лошадь.
— И не одна; случится другая хорошая — другую купим, третья — й третью, не надо терять случая.
— А дрожки одни?
— Одни, беговые.
— Отчего же беговые?
— А что же ты обабишься, небось, заведешь рессор
ные? Овечья у тебя душа! Ты должен быть и жить зверь-человеком; полетишь, словно ветер, по улицам, сам' правишь, а я сзади, или я правлю, а ты сзади сидишь, все скажут: «Проехали забубенные головы, им, дескать,
жизнь копейка».
— А в грязь больно закидает на беговых.
— Нет, брат Алеша, бабой ты родился! Много мне придется с тобой муки, пока тебя поставлю иа прямую дорогу. Грязь, а что тебе грязь? Съест она, что ли, тебя?
— Съест не съест, да закидает больно, запятнает сапоги и прочее, иная барыня рассердится...
— Вона что! А тебе что за дело? Сердится — плюнь на все; мы, дескать, не хороши, набиваться не станем; ты, значит, любишь мои сапоги да платье, а не меня; коли любишь, люби меня и в грязк. А то все этакие французские комплименты, все нежности и на языке, и на письме, а никто полтины не даст взаймы. Уж мне сколько случалось: иной просто обругает тебя иа письме, да так политично, что грубого слова не напишет, придраться нельзя, да еще в конце распишется: «С истинным почтением ваш покорнейший слуга!!!» Где же тут почтение, когда он, собака, радуется? Какой он слуга: умирай — не даст напиться! Уж мне случалось!.. А это все — так себе, комплименты. Нет правоты на свете, нет дружества, товарищества; мало благородства! Да, Алеша, слушай меня! Кстати, дай мне сотни две-три: я, знаешь, коли хорош иноходец, и задатку дам.
— Возьми хоть и все; я тебе давно говорил.
— Нет, дружище, не возьму; твои деньги пусть у тебя, а то, пожалуй, скажут, я тебя взял под опеку, я. тебя ограбил; все равно я возьму, сколько мне нужно,, по дружбе, а остальные пусть у тебя спрятаны;' да считай хорошенько, деньги счет любят. Прощай!
— Прощай!
Скоро по уходе Подметкина явился к Алеше старичок,' этак ć виду лет шестидесяти, и начал просить милостыни.
— Зачем же ты просишь? — спросил Алеша.
— Есть хочется, ваше благородие.
— Работай кому-нибудь, тебя и накормят.
—: Стар стал, ваше благородие, силы пет.
— А сколько тебе будет лет?
— Не знаю, а живу давно, помню и мор, и великую зйму; ‘старшему сыну было бы теперь лет пятьдесят, да второму пятьдесят без года.
— Сорок девять, что ли?
— Сами считайте, вы человек грамотный.
— Погоди, возьму счеты: так первому было пять«
десят?
— Пятьдесят.
— Есть; второму сорок девять?
— Сорок девять.
— Есть. Третьему?
— Тут уже была дочка, ваше благородие, ей бы теперь было сорок семь лет.
— Есть. И только? Больше не было?
— Были: еще была дочка Прасковья — царство ей небесное — недавно померла, той было бы лет сорок пять.
— Есть. А дальше?
— После нее был сын, в рекруты сдали и слуху нет, тому было бы лет сорок.
— Сорок, есть. Ну?
— Последняя дочка сбежала в третьем году за полком, вот я и остался сиротой!
— А та была стара?
— Да, слава богу, бьиґо бы ей лет без двух сорок.
— Тридцать восемь, есть. Погоди, сосчитаем. Да и стар же ты, седая собака! И не слыхивал я такого старика: 269 лет тебе! Третью сотню живешь.
— Вам лучше знать, ваше высокоблагородие, вы человек грамотный! Мы люди простые.
— Да, это верно; я на счетах не ошибусь. Ах, черт возьми, если я й слышал когда про такого старика...
— Помогите, ваше высокоблагородие!
— Помогу, помогу!.. А! Третью сотню заживаешь! Сказать кому, так не поверит, а по счету верно выходит. Что ж, ты много видал на веку?
— Много, ваше высокородие! И вашего батюшку знаю, и дедушку, и прадедушку.
— А прапрадедушку?
— Знал; а с вашим пращуром мы в лошадки играли,
— Вои-на! Давно?
— Страх давно!
— Что ж, он был молодец? Хотелось бы мне его повидать.
*— Важнеющий был человек, очень похож на ваше высокородие, только покрупнее был.
— Покрупнее?
— Точно так; да тогда все люди были очень крупны: теперь измельчали.
— Вот что! Стало быть, правду рассказывала Аксинья, что свет доживет до того, что люди станут пахать петухами и по десяти человек будут в одцой печке рожь молотить.
— Должно быть, правда, ваше высокородие. Вы человек грамотный. Не откажите на бедность.
— Хорошо, хорошо! Такому старому хрену не знаю что и дать, третью сотню живет! Ну, вот тебе сторублевая да уходи скорее.
— Спасибо, ваше превосходительство!
— Вишь, как подрал! Словно заяц, а третью сотшо живет.
Часа , через два пришел Подметкин и привел с собой человека в синем кафтане, перетянутом черкесским поясом, в плисовыЗс шароварах, упрятанных в , смазные сапоги; в одной руке картуз, в другой нагайка. Этому человеку, судя по бороде, было лет под тридцать. Незнакомый человек,, войдя в комнату, перекрестился, потом стал неловко кланяться, а Подметкин заговорил:
— Рекомендую тебе, Алеша, моего искреннего приятеля: барышник Фырков, отличный человек! Не смотри, что он с бородой ,и не дворянин, а все дворяне ему кланяются, офицеры ему руку жмут, с ним хлеб-соль водят, все ремонтеры ему друзья, дорогой человек! Вот мы с ним уладили для тебя дельце, я и привел его к тебе.
— Насчет, то есть, иноходчика; единственно для вас по дружбе уступил, — заговорил барышник, — генерал очень за ним волочился, «ночей, говорит, не сплю, все снится Каурый».
■— Да ты, братец, Фырков, будь как дома, не церемонься с Алешей, говори ему ты, иначе никакого дружества не будет.
— Пожалуйста, пожалуйста, любезный! — сказал Алеша.
— Ну, ладно, я и сам люблю откровенность.