Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 153)

— Да, да! Вот мы много наделали дела, а ты что еде-»' лал, Алеша? '

—' Я подал милостыню.

— Хорошо, тебе нужно поправить репутацию после батюшки: он сильно тебе напакостил; до сих пор в городе Канчукевич и свинья или собака — одно и то же, ругаются твоей фамилией!

— Э-эх! Поправимся!

— Разумеется; только составь себе репутацию, а там хоть и¹ свихнешь при случае, никто не поверит. Давай нищим; делать нечего, да с разбором; где соберется побольше людей* там и сыпли мелочью или выбирай бедного поголосистее: пусть благовестит; да давай поменьше да почаще, напоминай о себе. Так составляются репутации.

— Ну, я этому дал здесь без людей.

— Худо; было хоть на улицу выйти: проходящие бы

ВИДЄЛИ;

— Да еще я ему дал... сто рублей.

— Сто рублей?!! Полно, шутишь?

—¹ ’ Не шучу. Да ты сам дал бы ему двести, для курьезу дал бы; ведь шутка сказать, пришел человек, что моего деда, прадеда, пращура знал! Вот что! 269 лет уже по свету мается; я не поверил бы, коли б сам не сосчитал.

Тут Алеша рассказал весь процесс своего исчисления. Подметкин и Фырков так и повалились на пол от смеху.

— Ах ты, голова-головушка! Видишь, Фырков, я тебе правду говорил, что у него душа овечья. Ах ты, баран этакой безрогий! Тебя разве тот не надует, кто не захочет. Благодари бога, что попал ко мне в опеку, все бы у тебя мошенники вытащили: у тебя слабая душонка. Вот какие он без меня штуки откалывал! А я ему для благодеяний бабу отыскал.

— Отыскал?

— Не твоему плуту чета, баба, братец, голосистая, что твой кларнет; а язык, словно трещотка, так и колотит дробь; в две минуты мне рассказала, что у ней нет мужа и на руках шестеро детей мал мала меньше и что ей когда кто дал—все рассказывает, такая признательная, благодарная... Такой не жаль дать, не пропадет задаром. Она придет, ты увидишь.

— Так еще и ей дать?

— Нечего делать, придется хоть немного, я сам пригласил.

Потом Подметкин начал рассказывать Алеше про каурого иноходца и поздравил его с покупкой и обнимал, об-пи мал'тоже и Фыркова и рассказал какой-то анекдот о том, как одна барыня-помещица покупала у Фыркова лошадь для завода. По обыкновению, анекдот был так рассказан, что его нельзя было понять, хотя ФьіркоВ’.Иі Алеша очень много смеялись. Алеша даже кричал: «Перестань! Перестань, не выдержу! Ах, умру! Пропаду, лопну! В груди колет, живот, сводит! Ох, пропаду, перестань...»

— Коли живот сводит, выпей померанцевки, да, кстати, и мы поддержим компанию.

Принесли водки, хлеба, икорки и еще чего-то сухого копченого^ и хозяин с двумя приятелями начали лечиться истинно аллопатически ^,0. Впрочем, они и не виноваты: гомеопатия тогда еще не была в моде. Это приятное занятие прервала вошедшая в комнату женщина лет под сорок, со вздернутым носом, с пухлыми красными щеками, с быстрыми черными глазками; в молодости она была очень недурна, даже и теперь еще была сносна. Она пришла и с плачем начала жаловаться на свое вдовство, на семейство и на бедность.

— Ба! Вот сама она; легка на помине. Я только о тебе, матушка, рассказывал; ты ведь вдова унтер-офицера?. Никак Домна?

— Домна Трифонова, ваше высокоблагородие, вдова беспомощная, шестеро детей-малышей, писк да визг, хоть беги из дому, и все хлеба просят. Спасибо, добрые люди не оставляют; уж какой стряпчий! Кто его не знает? Да и тот расступился гривенничком.

— Верю, верю, матушка, мы тебе поможем. Алеша не в отца пошел, любит добрые дела.

— Да, да, матушка, люблю делать добро, он правду говорит.

— Ах вы, отцы мои родные! Да я вас и в молитве стану почитывать, и свечку за вас поставлю, и всему городу расскажу, только не оставьте малышей поколеть с голоду.

Эх, мать моя, Домна Трифоновна! — сказал Фыр-ков. — Ведь это мои приятели, я тебе не попущу их надуть. Ведь я тебя знаю: ты держишь артельное кушанье на нашем постоялом дворе, за тобой и грешки есть — не правда ли?

— Э, батюшка, кто богу не грешен?

— Правда, да у тебя и муж есть: отставной унтер.

— Как, муж есть?—спросили в один голос Подметкин

и Алеша. . , і ,

— Какой он муж, честные господа! Только что звание мужа, и совсем никчемный, ледащий! Хуже вдовы живу!

— Ха-ха-ха! Слышь, Алеша, — закричал Подметкин,— да ведь OHä бой-баба! Ей-богу, молодец; как вывёртывается I^і

— Молодца!—заметил Алеша. ’

— Да и деток у тебя нет, — продолжал Фырков.

— Вот это уж иапраслина, — со слезами отвечала Домна, — видит бог, иапраслина.

— Где же они? Их нет при тебе?

— Где они? Там, где мы все будем: бог прибрал; всех схоронила, моих сердечных... И сколько их было! Да какие хорошенькие!

— Ай да баба! — закричал Подметкин. — Молодец! Вот бы золотая была маркитантша! Нет, Алеша, ей стоит дать рубль серебра — не на бедность, а за удаль; таких баб мало на свете. Что, ты трубку куришь?

— Курю, ваше высокоблагородие.

— Табак глотаешь?

і— Нюхаю.

— Браво! Об этом тебя не спрашиваю, а вот об этом, что в графинчике: верно, выкушаешь стаканчик на здоровье?..

— Ваше здоровье!

— Молодец! И не поморщилась! А померанцевка крепкая... Я тебе еще прибавлю рубль серебра. Да приходи к нам завтра пораньше, я с тобой не шутя потолкую о важном деле.

Домна взяла два целковых и ушла, а три приятеля далеко за полночь просидели, пробуя разные настойки и рассуждая об удали унтер-офицерши, Наконец Подметкин предложил и собрание утвердило: не щадя издержек, переманить к себе унтер-офицершу и вверить ей управление домом, а муж ее может смотреть за лошадьми и кучерами. Проект запит, приятели поцеловали уходившего барышника и легли спать совершенно счастливые.

День ото дня изменялись комнаты в доме Алеши: в сенях приколотили чуть ли не пол сотни оленьих рогов; на них вешали шинели приходящих и постоянно висели хлысты, арапники, своры, собачьи ошейники, длинные охотничьи сапоги, перепелиные сети и т. п. Спальня тоже была похожа на арсенал: здесь по стенам красовались ружья разных размеров и величин, со стволами круглыми, граі-іеными, витыми, даже медными; горская винтовка тсрлась о широкий раструбчатый мушкетон итальянских разбойников, далее персидское ружье все в насечке, ложа со врезками из слоновой кости и бирюзы, замок и прибор серебряный, весь в кораллах,' а подле кухенрейтерские

пистолеты ^п, маленькие, простенькие, короткие, но из них Подметкин на пари берется всадить пулю на сто шагов в человека, нашелся бы только охотник попробовать; рядом с коротенькими кухенрейтерскими пистолетами горят на стене турецкие пистолеты, длинные, с золочеными стволами, с вычурными украшениями из литого серебра, с шелковыми снурками и кистями. Говорили добрые люди, что все иностранные ружья и пистолеты никогда и не бывали за границей, а деланы по заказу Подметкина в Туле: в Туле, дескать., и отца родного подделают деш.ево, был бы только он железный. ,

На противоположной стене висели сабли, старинные шпаги, кинжалы. Ие было на Кавказе ни одного знаменитого разбойника, от которого не достал бы Подметкин кинжала, и все у проезжих с Кавказа. Дорого платил он, а все доставал нужные вещи. На третьей стене висели дудочки, свистки, пояски с чернью, ермолки и всякая мелочь; а на четвертой — разные французские литографии, изображающие прекрасный пол в разных положениях; литографии были прилично раскрашены. Глядя на них, часто Алеша восклицал в восторге: «Экие каиашки! Дорого, да мило!»

Старая собака, которая, если помните, одна оплакала покойного Канчукевича, была по приказанию Подметкина повешена; на ее место явилась на дворе целая стая гончих и борзых, а в комнатах пара лягавых: один Алеши — Валет, а другая Подметкина — Ами. И Валет и Ами спали с господами, жили с ними вместе, везде сопровождали их, только не кушали за одним столом.

— Хороший человек, истинно благородный, не крючок, не скряга, а прямая душа, непременно должен быть коновод и собачник.

— Да, я люблю и собак, и коней, — отвечал Алеша.

Знаю, знаю, ты добрый малый, ты все равно что

воск: все из тебя, что хочешь, вылепишь; счастлив, что попал на меня!..

Вот как они жили.

Утром рано встает Подметкин и трубит в кулак зорю, а если Алеша не просыпается, то берет охотничий рог и трубит в него сколько есть сил, так что окна дрожат.

— Полно, Подметкин! Перестань!

— А ты уж проснулся, баба этакая! На службу бы тебя, выучили бы, как спать.

— Да на заре спать хочется.

— Пустяки! Надо привыкать к бодрости; мужчина должен быть бодр, а не бабиться в. постели до полудня. Вставай!

Они встают, надевают халаты и отправляются смотреть на погоду. Иди снег, шуми буря, лей дождь — им -все равно, непременно пройдутся по двору. Придя/ начинают говорить, что на дворе сыро и холодно, идут к шка-фику и пыот по рюмочке христианской, и поздравляют друг друга с настоящим днем: если четверг — с четвергом, понедельник — с понедельником; вслед за этим .им приносят завтрак: блины, пироги, жаркое, сельдей и. два графинчика водки; разумеется, сельди приправлены перцем, луком и уксусом, Приятели пьют по рюмке за здоровье друг друга, потом, на основании правила: по п е р-В)0 й не закусывают — пьют по второй уже просто и- едят; Алеша ест много, а Подметкин мало, и то соленое или острое. «Приелось уже, — говорит он, —пора запивать». Завтрак обыкновенно запивают они по рюмочке, а иногда, для смеху, для потехи, и по две, одеваются и выходят на двор. На дворе осматривают собак, лошадей, -запрягают дрожки и уезжают куда глаза глядят. К двенадцати часам они уже бывают дома, где их ждет накрытый стол, приготовленный поваром, которого Подметкин взял из отставных солдат, собственно за его расторопность, живость характера и неумолкаемый язык. Впрочем, сметливому солдату не трудно было проникнуть в тайны кухни наших приятелей: они ели весьма неприхотливо, почти одно и то же каждый день: щи или борщ, кислый до невозможности, потом солянка с огурцами и, наконец, говяжьи котлеты или б и т к й, по выражению Подметки-на. Эти б и т к гі непременно рубились на колесе. Если мясо было изрублено на столе или на доске, а не на шине колеса, Подметкин как-то по запаху узнавал, не ел их и подымал страшную тревогу. «Я люблю, — говорил он,— жить нараспашку. Этак, бывало, выходим верст тридцать, выбродимся, вымокнем, и тут привал, огни горят, кипят котлы с кашей, а повар нашего ротного командира стучит ножом по светлому колесу капитанской брички. «Ого-го! — говорили, бывало, мы. — Битки скоро будут!» — и через минуту они, братец, перед нами на сковороде, кипят и подпрыгивают в бараньем сале; а запах кругом так столбом и стоит. Вот, бывало, хватишь стаканчик христианской или ромео, коли той нет, да как примешься за битки... кажется, свой собственный язык с ними съел бы; да, надобно тебе час отругаться от злого человека! Вот я тебе скажу, бывали битки! «Да как ты, братец, делаешь?» — бывало, спросишь у повара. «Да так, про-* сто, на колесе; где нам со столами возиться! А железо чистое, стер полой, положишь мясо, мигом собьешь». И что ж? После случалось мне и дорого платить за битки, подавали мне их и просто, и со всякими французскими хитростями — нет! Все дрянь против походных!»