Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 154)
Перед обедом приятели пили по большой рюмке водки.
За обедом обыкновенно Подметкин ел мало, а только пил и жаловался на жажду; Алеша кушал исправно, запивал тоже, отчего после стола его сильно тянуло ко сну. Закуря трубки^ приятели ложились на кроватях побалагурить; но скоро Подметкин замечал, что язык Алеши двигается медленнее и он начинает дремать. Тогда обыкновенно Подметкин вскакивал с постели и теребил Але-шу, уговаривая не спать: спят, дескать, после обеда толстые помещики, трусы, ученые дураки, подьячие и всякая сволочь, а народ деятельный — он себя считал очень деятельным человеком — должен презирать сон...
— Да какого я черта стану делать? — с отчаянием
кричал Алеша. 11
— Мало ли есть чего? Стреляй, учи собаку, говори, слушай, играй в карты. Ведь совестно сказать: такой молодец, а играет в карты, словно поповна, ни одного фокуса не знает, снять порядочно не умеет. Э! Да ты опять спишь? Алеша, полно бабиться! Встань, дружище! Нет, как убитый! Постой же...
Подметкин выливал на голову Алеши стакан холодной воды или затыкал ему нос маленьким бумажным конусом, наполненным мелким табаком; тот или другой способ, но всегда удачно и скоро подымал с постели Алешу; Алеша ругался, Подметкин хохотал.
— Счастлив ты, брат, — говорил он, катаясь на кровати от смеху, — что не попался в казенное заведение, там бы тебя выучили сердиться на товарищей! Больше сердишься — больше школьничают, пока не перестанешь; перестал — и они перестали; по-старому, добрые ребята, славные товарищи...
— Как же не сердиться, — говорил Алеша, беспрестанно чихая или выжимая руками мокрые волосы иа голове, — как же не сердиться, когда совсем можно этак человека с ума свести.
— Ну, коли так, я возьму фуражку да и прощай! Живи себе как знаешь.
— Нет, Подметкин, бог с тобой! Куда ты? Я ведь только пошутил, право, пошутил.
Töltö;: овечья душаГ На товарища сердишься, а бёз товарища тебя куры заклюют. Мир, так мир.
ф Ofitf мирились, запивали мир тенерифом или санту-ринским и до чаю стреляли в комнате из пистолетов вое-tfoöbita пулями. Чай подавали для проформы: его никто не пил; разве случались церемонные гости. Алеша й1 Подметкин йили набело, то есть клали в стакан несколько кусков сахару, наливали на это треть стакана простой, белой, горячей воды и пили, остальное доливая кизля'ркой или ромом, который Подметкин всегда назы-ßäji г высокородный ромео! — и последнее слово гі^сійзносил звучно, торжественно, как-то своеобразно раскрывая свой Широкий рот.
После чая приятели учили носить поноску своих ляга^
:і I,
Иногда после чая Подметкин входил с Алешей в спальню, запйрал дверь, ставил на стол две свечки, к столу два стула, садился за стол против Алеши и, вынув из кармана колоду карт, начинал ученую лекцию о карточной игре вообще^ и азартной в особенности как самой бла;-городиой, открытой, веселой и приятной, причем всегда рассказывал известные вам приключения, как кто-то, когда-то, где-то, или даже в Москве, или Киеве, на контрактах, -выиграл на одну карту огромную сумму, оправил карту в золотые рамки, а на сумму купил богатое имение и, живет себе теперь припеваючи. Или как такое же мифическое лицо выиграло на одну карту полмиллиона, женилось на графине и само вышло в люди. Сначала Алеша слушал рассказы со вниманием, а под конец вечера сильно зевал, говоря: «А мне что за дело до них, прахом они рассыпься! Мне и без них хорошо, я сам по себе...»
Между рассказами Подметкин толковал Алеше раз-« ные технические слова записных игроков, показывая тот-« час применения их на практике, объяснял пользу и вред цветных очков, увеличительных очков, подпиленных пальцев, пунша, подаваемого в трактирах играющим разным лицам, хоть в одно время, одного цвета во всех стаканах, но на разных подносах — словом, развивал перед ним обширный .свиток житейской мудрости, собранный во время кочевок от Москвы до Ясс и от Оренбурга до Варшавы. Потом, увидя, что теория прискучает птенцу, он переходил к практике и играл с ним, только не на деньги, а на щелчки.
Щелчки быстро сыпались на лоб бедного Алеши, слезы градом лились из глаз.
— Да возьми хоть по гривеннику за щелчок, только
отстань! .
— Нет, Алеша, и по целковому не возьму; раз, что у меня рука расходилась, смерть хочется подраться хоть щелчками; а второе — я добрый товарищ: что мне Hfpąib с тобою? Даром брать деньги не хочу; никто не скажет, что я ограбил тебя, а с тобою теперь играть в карты все равно что с Валетом или Амишкой. Вот другое дед о, коли ты попривыкнешь да насобачишься, тогда я сам тебе скажу: выходи, Алеша, сразимся, развязывай кошель. Играю! Играю, брат, беспардонно, во всю душу играю, во всю ивановскую! Берегись: еду — не свищу, а наеду — ре спущу; и отцу родному не спущу; право слово, шутка шуткой, а дело делом. Карты — важная вещь, с ними не шутят, а щелчки — пустое; лоб немного покраснеет, приложи холодный пятак — как рукой снимет, ни шишки не будет, ничего, ни пятнышка!
Иногда после карточной лекции приятели занимались ловлей сверчка, немилосердіш кричавшего в углу у печки, причем поднималась страшная возня, шум, крик. Иногда Подметкин доставал гнездо молодых мышей и травил их в приемной комнате молоденькими кошками; время шло, а между тем приходила пора ужина. Оба-друга отправлялись к шкафику, пили по рюмке или по две настойки, какую находили приличнейшею, судя по погоде, времени года и другим обстоятельствам, и садились ужинать. После ужина торопились лечь в постель, чтоб не проспать завтрашнего утра — для чего? — бог их ведает. Завтрашний день проходил так же, как и сегодня.
Иногда от обеда до вечера они стреляли в цель, в комнате, из пистолетов восковыми пулями до тех пор, пока от дыма становилось невмочь дышать. Подметкин находил это упражнение необходимым всякому человеку, живущему между хорошими людьми, который не желает, чтобы другие безнаказанно смели наступить ему иа ногу. О пользе стрельбы у него была тысяча анекдотов, один другого нелепее.
Так шли дни за днями; вчера очень походило на сегодня, а сегодня еще более на завтра: однообразие .днрй только нарушалось выездом на охоту, а вечеров — гостями.
Когда выезжали на охоту, то весь дом с утра или, лучше‘сказать, с полночи приходил в, движение: на дворе визжали собаки, хлопали арапники, ругалось несколько голосов; в комнатах суетился Подметкин: насыпал заря-ды; по временам подходил к шкафику, откуда возвращался покрякивая, командовал, дергал за ухо Валета, ел закуску, давал подачку Амишке, распекал Алешу, который, спустя ноги с кровати, полусонными глазами глупо глядел на своего друга и на битки, дымившиеся перед ним на сковородке, а друг еще находил время спеть свою любимую охотничью арию:
Мальбруг в поход поехал,
Был конь под ним игрень,
Когда же он приедет?
Авось ли, в тройцын день.
— А разве у меня не каурый конь? — спрашивал просто Душ но Алеша.
' — Каурый, братец!
Тю-лю-лю, ру-лю-лю, лю-лю!
— Отчего же ты поешь игрень?
— Разве я про тебя пою? Нам с тобой до этого далеконько. Одевайся-ка живее!
Тю-лю-лю, ру-лю-лю, ЛЮ, ЛЮ,
Ра-ра-ра-тра, ра-ра, ра, ра!
Авось ли, в тройцын день!
— Эй вы! Скажите живее закладывать таратайку!
Вот тройцын день проходит,
Мальбруга не видать!
Мадам на башню лезет!
— А зачем? — спрашивал Алеша.
— Фу ты, черт возьми, какой бестолковый! Разве я был при этом?
— И я не был.
— Ну так что?
— Ничего.
Оба друга начинали хохотать, совершенно убедившись, что они не дураки, а умные люди, и говорили глупости так, ради шутки, для препровождения времени, чтоб подурачить друг друга и посмеяться.
Наконец выносили окончательно ящики с солеными огурцами, колбасами и прочим, выносили бутылки'и бутылочки с разными лекарственными жидкостями и выходили сами господа Подметкин и Алеша, одетые со спартанской простотою и увешанные оружием от головы до сапог, словно пираты. Все выходили и выезжали за ворота, и в доме утихало на целый день, до вечера.
Здесь, пока они охотятся, я сделаю маленькое отступление. Нигде я не видала такой дворни, как у Алеши: все слуги — а их было пропасть — смотрели или зломрачно, отчаянно, или так по-приятельски, что не знаешь, кто барин: Алеша, или какой-нибудь Павлушка, или Андрюшка. Впрочем, надо сказать правду, что слуги в существе хоть и принадлежали Алеше, потому что были куплены на его деньги, а по бумагам — что гораздо крепче — принадлежали Подметкину. Подметкин купил их душ десять разом у одной барыни, соседней помещицы, которой нужно было новое бархатное платье к балу предводителя, а люди в это время ее разогорчили, и купил на свое имя.
— Ты, братец, — говорил Подметкин Алеше, — еще без имени овца-баран, а я имею благородный чин, мне сподручнее было бы в суде хлопотать; а тебя, чего доброго, еще как-нибудь толкнули бы, вот, дескать, недоросль бесчиновный, пришлось бы просить сатисфакции, так я и купил иа свое имя.
— Ладно, ладно, — отвечал Алеша, — а как бы чи-нишко зашибить, а?
— Это на что? Ты дворянин, зачем тебе?
— Ты сам говоришь, что я овца или баран, не возьму в толк, все равно, без имени...