Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 150)

— А! Сам надевал и белье и прочее?

— Сам.

— И никого при этом не было?

— Никого.

— И заказал похоронить себя в этом?

— Да-

— Умный человек! Надел, что ни было худшего,

тряпка на тряпке или, как говорится, там где-то в книгах,

тряпка тряпку призывает!.. Да что-то мне странно, ну да посмотрим дальше. Показывай-ка свое наследство.

— Да я его не знаю!.. Этот дом, да садик, да собака, да платье.

— Так!.. Да паутина, да пауки, да еще черт знает что! Ах ты, овечья душа! Деньги где? Плевать я хочу на твой дом и на собаку: что в них? Денег у тебя должна быть страшная куча: ведь покойник был жид, маклак, такая жила, что тянул с живого и мертвого. Где же оно? Это собранное, натянутое, награбленное? Подавай его сюда! Мы с ним разделаемся!..

— Я сам не знаю, разве поискать.

— Разумеется! Ну, поворачивайся!

Алеша и Подметкин начали свои поиски: отворили сундук — в сундуке пусто; посвистал Алеша над сундуком, удивился и Подметкин, но сказал, что унывать не надобно, что Блюхер ⁹, по словам немцев, никогда не отступал; а подражать храброму генералу не предосудительно. Начали опять перерывать весь старый хлам, вытряхивали и жилеты, и брюки, и картузы всех форм и цветов, глядели за подкладкой гі в сапогах, везде тревожили пыль, моль и паутину; воздух сгустался от пыли и принял характер, располагающий к; чиханию, а все ничего не было...

Алеша в отчаянии опустил руки.

— Неужели?! — громко завопил Подметкии. — Неужели?.. Да нет, черт возьми! У него были деньги: он где-нибудь спрятал их. Г-н Канчукевич! Слышите ли? Где ваши деньги? А? Говорите же! Вот ваш сынок со мной со-бир4ется протереть им глаза... Все промотаем — слышите? Нет, заправду умер, а то не выдержал бы, проклял бы нас! Да что это за толстая тряпка у него на шее, словно зимой хвосты, у модной барыни...

— Оставь его, Подметкин! Его воля, чтоб не трогать и так похоронить, как сам оделся; бог с ним...

— Нет, брат, Алеща, овечья душа, куриные у тебя чувства, не оставлю, пока не выдергаю этого подгалстучни-ка... Посмотри-ка, вот где зимуют раки!.. Ах, он жидомор! Хотел с собой унесть в могилу денежки! Нет, брат, Алеша, теперь я его так не оставлю, я его до нитки рассмотрю!..

И, говоря это, Подметкин радостно вытягивал из дряхлого шейного платка пачки ассигнаций.

— Вот они! Вот они! Вишь, сколько их набралось!.. Нет, Алеша, надобно все осмотреть, уж положись на меня: и пол подымем, и печку разорим, и крышу снимем. Видна птица по полету: теперь видно, каков человек был покойник! Да меня, брат, не проведет! А ты бы, овечья душа, так все и оставил! Говорил тебе: слушай меня: я ли не бывал в переделках — ух! Унеси ты мое горе!

И Подметкин начал рассказывать нескончаемую историю о том, как он был в Туретчине, пленял молдаванок, обыгрывал и дурачил молдаван и валахов — историю,, которой я не могла никак понять. Алеша, видимо, не понимал, да, судя по глазам Подметкина, и сам он не понимал своего рассказа. Во время моего странствования мне не раз случалось находить таких редких говорунов; слова у них вот так и льются, словно ручей по камешкам, так и летят одно за другим, будто пчелы из улья в ясное теплое утро; а слушаешь, слушаешь, ничего не разберешь, и спроси у рассказчика, о чем он говорил, он собьется и станет втупик. Явление странное, а действительное.

Собрались на другой день люди для похорон, снесли старого Канчукевича на кладбище и вернулись к молодому закусывать. Вообще я заметила, что люди на похоронах ужасно много едят: верно, печаль располагает их к хорошему аппетиту. Впрочем, на похоронах старого скряги незаметно было большой печали, скорее на многих лицах выражалась радость: кто думал записать' молодого богатого недоросля к себе в службу й потом этим пользоваться; кто рассчитывал женить его или его деньги на своей племяннице, сестрице йли дочке; кто смотрел на него как на человека, у которого можно занять на вечные времена денег; кто видел в Алеше будущего кутилу, с которым можно будет кутнуть, а иной, пожалуй, уже вычислил все барыши от этого кутежа... И все радостно из-под печальных, форменных физиономий глядели на Алешу как на человека, подающего большие надежды.

Всеобщее расположение утвердил и укрепил завтрак: гости съели несколько сот блинов, съели огромную кулебяку с семгой, какая, конечно, никогда еще не являлась в стенах дома Канчукевича, съели поросёнка и двух жареных гусей под капустой с несметным количеством саек.., А выпили!.. Один аллах достоверно может определить, сколько выпили печальные гости; много штофиков и графинчиков опустело в это скорбное время; Подметкин умел показать себя и с торжеством после рассказывал, что сантуринского было выпито полтора ведра, кроме всего другого...

Гостей было человек пятнадцать, и почти всех видел Алеша первый раз в жизни; однако они все хвалились дружбой покойника и предлагали таковую же вместо батюшки сыну. Некоторые под конец завтрака плакали о старом Каичукевиче, называя его человеком примерной добродетели, и целовали Алешу, предрекая ему жену красавицу и генеральский чин. Выше этого их воображение не залетало!..

Какой-то молодой путешественник, скакавши через город N. N. на почтовых, остановился в это время против дома Канчукевича, и, пока ямщик закреплял упряжь и связывал вожжи, он, вероятно, услыша в растворенные окна плач и возгласы гостей, подошел к воротам и спросил парня:

— Что здесь, братец, делается?

— А ничего не делается, — отвечал парень.

— О чем же тут никак плачут?

— Так себе, из жалости.

— Разве беда случилась?

— Умер, вишь, хозяин, и похоронили сегодня.

— А! Значит, плачет семейство.

— Семейства-то всего один сын, и тот на возрасте, такой верзила, побольше тебя будет.

— Так это плачут родственники?

— Какие родственники! Их нет^ все сторонние люди.

■— Значит, его все любили?

— Гм! Известно, любили; как не любить такого ба* р и и а.

— А! Он был человек добродетельный, не так ли?

— Известное дело!

— Понимаю, он раздавал милостыню, утешал бедных?

— Так и есть, именно так, особливо, бывало, перед праздником, идут к нему неимущие, слезами, бывало, обливаются.

— Прекрасно! И это теперь благодарные люди плачут в его доме? Благодарю случай: он открывает мне многое.

— Пожалуйте ехать, лошади не стоят, — кричал ямщик с повозки.

— Сейчас, братец! Так сегодня схоронили этого добродетельного человека? А как его звали?

— Канчукевичем.

Молодой человек достал из кармана записную книжку, записал в ней наскоро несколько строчек, и, сев в повозку, умчался бог весть куда.

— Дурака меня нашел, — смеясь говорил парень, когда ускакала повозка, — пристал, словно полицейский какой: и кто, и как, и отчего, мол, плачут? Стану я всякому на улице все рассказывать! Что я, тетка Фекла, что ли? Вот теперь и ешь на здоровье; Канчукевич, мол, и такой и сякой!.. Ха-ха-ха!..

Впоследствии, как-то нескоро, мне случалось лежать трое суток закладкой в одной модной книге; это было путешествие по... по какой-то губернии или уезду — не помню, только меня поразила страница, на которой я лежала. Вот она, от слова до слова:

«Окрестности N. N. прекрасны, прелестны, даже восхитительны. Город высится на высокой крутизне, кокетливо глядящейся в светлые зеркальные струи речки N: N. В этом живом, но спокойном кристалле текучей влаги отражаются и золотые кресты церквей, и палаты вельмож, и опрятные домики прелестнейшей архитектуры, принадлежащие среднему сословию, и мрачная зелень дуба, и трепещущие листы осины, и светлая зелень ивы, и белый ствол березы наклоняется над струями твоими, о волшебная N.N.! и длинными ветвями лобзает тебя, и кудрявая яблонь отражает в тебе свои коралловые плоды!'Нет, надобно иметь в груди камень вместо сердца, чтоб, подъезжая к N,N., остаться равнодушным, чтобы не плакать от восторга, глядя на него, особливо, если осветишь душу светочем истории!.. Быть может, здесь юный славянин, идя на брань, точил свой меч о прибрежные утесы или какой-нибудь Болеслав, изнемогая от боли тяжких ран, зачерпывал влагу дедовским ковшом, украшенным золотом и драгоценными каменьями. Может быть!.. Но прочь исторические, воспоминания! Я еду и хочу наслаждаться настоящим. Вот, я у заставы, переехал реку по мосту, красиво выкрашенному; застава тоже раскрашена; здесь не было мне никаких препятствий: вида у меня никто не спрашивал, даже, кажется, никого и не было на заставе. Вот патриархальность нравов! Вот простота и откровенность! Счастлив ты, N.N.: на тебя не дохнуло еще всесокрушающее дыхание нравственной порчи! Живи себе, мужай и красуйся на радость грядущим поколениям. Сначала меня поразила пустота на улицах и вообще какое-то уныние на встречных лицах; но вскоре тайна разгадалась, Я несколькими минутами опоздал на печальное народное торжество, на похороны добродетельного человека —Канчукевича. Его жизнь была, можно сказать, длинною цепью благодеяний; не один раз сирая вдовица, или несчастный престарелый, или осиротевший отрок находили в доме Канчукевича и приют, и. ласковое слово, и возможную помощь. Наконец его не стало, умер он, человек добродетельный, — и стоны и вопли оживили шумные улицы N.N.; колокола уныло гудели, народ плакал, сотни семейств, облагодетельствованных покойником, длинною свитою тянулись за гробом; они все казались детьми, оплакивавшими своего нежно любимого родителя. И долго еще после погребения добрейшего человека, когда уже его благодетельные очи засыпал сырой песок могилы, рыдали добрые граждане N.N. Я сам слышал эти нелицемерные вопли, эти возмущавшие душу стенания — и душа моя сжалась тихой безмятежной грустью... Я остановился против дома Канчукевича, вышел из экипажа и с благоговением поклонился порогу великого человека, который жил и умер, никем не знаемый, разливая вокруг благодеяния!.. Не так ли, — подумал я, — растет скромный ландыш в укромном уголку, где-нибудь под корнем сосны или ели, разливая вокруг аромат! На станции, где мне переменяли лошадей, я был грустен и спросил у станционного писаря: