Пётр Гулак-Артемовский – Поетичні твори, повісті та оповідання (страница 149)
— Эй, кто там ходит? Алеша! Алеша! Кто там?
— Какой там черт ему представляется? — ворчал басом Алеша из другой комнаты.— Вот не дает соснуть. Никого тут нет, никто не ходит.
* — Смотри-ка...
— Что тут смотри? Спал • бы себе и другим не мешал! — сказал Алеша и захрапел.
— Вишь, скверное племя, совершенно покойница! Был мал — боялся, вырос — знать не хочет отца! Я тебе насолю! Ты ждешь моей смерти, тебе хочется погреть руки — не удастся! Не тебе меня провести, молокосос, я судьбу проводил... Да, помню... была страшная грязь; граф жил на другом конце города, идти пешком нельзя; придешь по уши в грязи, меньше процентов дадут... Взял извозчика, заплатил пятиалтынный — была не была, авось, заработаю тысячу-другую^ рискнул, взял за пятиалтынный— риск благородное дело. Приезжаю, понюхал в передней табаку, хвать, в кармане нет платка: сюртук-то я надел поновее, а платок остался в старом. Скверно, смекнул я, судьба против меня; ехать опять домой да назад: два пятиалтынных — рубль пять копеек. За что они пропадут у меня? А без платка не обойдешься!.. Постой!1 Я поступил на коммерческом основании: тут же внизу, в лавочке, купил за гривенник клетчатый бумажный платочек. и явился к графу. После обеда я пришел домой, вымыл собственноручно платок и назавтра продал его за двадцать пять копеек: я в убытке остался гривну меди — вот что значит ум! Съела судьба шиш: вместо рубля с пятаком получила гривну!.. Хе-хе!.. Молодец был Канчукевич! А теперь — голова трещит... все в глазах двоится... дважды два — четыре, четырежды четыре — шестнадцать, шестью шесть — тридцать шесть... сто, тысяча, десятки тысяч, сотни тысяч, миллионы, миллионы, как говорил' тот: милы — они! Тот стихотворец... и стихи мы с ним пели:
Негде в маленьком леску,
При потоках речки,
На долине по песку
Паслися овечки.., ; !
Л если каждую овцу выкормить и* продать — у!: сколько будет!.. Я продам, все продам, а он?.. Нет! Алеша! Алеша! Не продавай овец; я сам продам...
— Да спи себе! Вот разревелся!
— Еще и грубит! Я разревелся, ты разревелся, он разревелся, мы разревелись, вы разревелись, они или оке разревелись!..
Тут уже Канчукевич понес такую гиль, что я, привыкшая к пустословию гостиных и мистицизму лекций многих шарлатанов, решительно ничего не могла понять. Старым скупцом овладел чистый, полный и неоспоримый бред... Мало-помалу Канчукевич стал говорить тише и наконец перед светом утих совершенно, вероятно, уснул. Целый день Канчукевич понемногу бредил, просыпаясь, и опять засыпал. В другой комнате ворчал Алеша. К вечеру старику, казалось, стало лучше; он пришел в себя и позвал Алешу.
— Алеша, сын мой, — сказал Канчукевич, — я скоро умру — слышишь?
— Слышу.
— Что же ты ничего не говоришь?
— А что я стану говорить? Все в воле божией.
— Правда... ІТу, ты будешь наследником моим; прошу тебя, не разоряй меня, мы люди бедные, береги копейку на черный день — слышишь?
— Слышу.
— Теперь принеси мне свечку: стало темно, я помолюсь богу, надену белье... приготовлюсь к смерти... она близка, она целую ночь ходила вокруг меня... Только я как оденусь, так меня и похорони — слышишь?
— Слышу.
— Теперь принеси свечку... Зачем зажег целую свечку, разве нет огарка? Мне, больному старику, целую свечку! Заработаю ли я ее?.. Будто огарка нет. Расточитель ты* Алеша; не будет из тебя пути... Пошел вон!
Алеша ворча вышел.
— Вишь, ворчит!.. Вот первый враг мой!.. Имей детей, так и глядят, чтоб скорей схоронить отца да приняться за наследство... Я тебя проведу!.. Ох, дети!.. Выкорми их, вырасти, а после только бойся...
Канчукевич встал, отпер сундук, потом вынул из печки один изразец, который довольно искусно закрывал глубокую дыру, вложил туда все золото и серебро и опять поставил изразец на место. Потом принялся за нас. Канчукевич был очень страшен, худ, бледён, только его глаза горели неестественным блеском, руки дрожали... Он взял несколько,пачек ассигнаций и привязал их себе под руки и цод колени, остальные завернул з старый дырявый платок и в виде толстого жабо обвязал шею, надел старый сюртук, старые сапоги, посмотрел в опустелый сундук, закрыл его и, поставя в головах у себя свечку, вытянулся на сундуке, сложа крестом руки.
«Кажется, готов, — тихо прошептал Канчукевич, — а свечка горит! К чему такая роскошь? Она найдет меня и в потьмах...»
Каичукевич с усилием повернул к свече голову и дунул* но, дыхание его было слабо, легкое пламя дрогнуло, наклонилось в сторону, и опять свеча запылала еще ярче прежнего; больной собрал последние силы и дунул с каким-то жалобным стоном. Это был его последний вздох; пламя погасло, смрадный дым побежал от светильни, которая несколько секунд еще сверкала светлой искрой в темноте, и вместе с дымом улетела душа старого скупца; члены его затрещали и.вытянулись..'. Настало страшное молчание и тьма. Могильный холод разливался по жилам покойника. Страшно стало мне,, особливо при мысли, что завтра или послезавтра по воле скупца ни за что ни про что схоронят меня в могилу, меня, во цвете лет, с полными нумерами; меня зароют в холодную душную могилу по глупой прихоти сумасшедшего человека. Я готова была кричать караул и по своей природе не могла. Наша участь только молчать, слушать и думать, пока кто-нибудь помощью сильной воли не раскроет уста иа-ши.о А, боже мой! Какое невыносимо страшное,, мучительное состояние, когда и хочешь говорить и должен, говорить, да не можешь!..
.Рано утром вошел в комнату Алеша. Я его не видала со дня своего заключения и решительно не узнала бы, если бы. не привыкла слышать его голос. Вместо оборванного мальчишки я увидела парня лет за двадцать, правда, тощего, но здорового, с порядочными усами, с жилистыми руками, с угрюмой физиономией, с глазами, немного глуповатыми.
Алеша подошел к старику и спросил:
— Спишь, а? Сцишь?
Ответа не было.
— Уж не,тово ли!.. Спишь ты?
Он взял отца за руку.
— Батюшки светы! Да он преставился! Совсем остыл!.. А как страшно глядит!.. Побежать к Подметкину!
Алеша в ужасе выбежал, не затворив дверь. Скоро вошла в двери собака, обнюхала все углы, подошла к сун-дуку, стащила свечку и съела, лотом опять стала на задние лапы, а передйие положила на сундук, посмотрела пристально на покойника, полизала его руку и, усевшись ііа полу, жалобно завыла. Ветер дул в растворенные дгіё-ри и шевелил старые лоскутья на полу: под потолком кружилась, вилась й плясала паутина.
«Ах ты, проклятая, какой вой подняла!»
3*а этими словами полетела в собаку фуражка с козырьком, а вслед за фуражкой явился Подметкин; за Подметкиным стоял Алеша.
Подметкин когда-то служил в каком-то полку, но за поступки, неприличные званию, был отставлен и поселился в городе, недалеко от дома Канчукевича. Чем жил он и как жил — об этом история умалчивает вместе со многими любопытными вещами; но жил он, казалось, весело, потому что часто, идя по улице, певал песни, и всегда эти песни были самые веселые. Носил он венгерку с самой бедной цифровкой, широкие шаровары с бесконечными карманами и форменную фуражку с козырьком. Как он познакомился и когда с Алешей, тоже неизвестно, только он всегда говорил Алеше: «Терпи, казак — атаманом будешь. Я знаю твоего отца: у него вот сколько денег, да человек он дрянь, все равно что свинья: пока жива, ни шерсти, ни молока, ни еды — ничего от нее нет; а зарежут— и мясо, и сало, и студень, и щетина, и колбасы — все явится. Погоди, вытянет лапки родитель — кутнем, только чур сейчас меня известить; я знаю тебя: душа овечья, все растаскают, надуют тебя, а я уж, мое почтение... я тебя проведу по такой музыке, что злость весь город возьмет — увидишь! Дай бог дожить скорее...»
— Дай-то, господи! А уж куда мне прискучила моя собачья жизнь, — обыкновенно отвечал на подобные речи Алеша.
И вот теперь кончилась эта жизнь!.. Старик недвижим, безгласен! Открылась широкая воля молодому человеку, спали с души тяжелые цепи капризов и предрассудков старого Канчукевича. Алеша, настроенный Подметкиным, ждал с нетерпением этой катастрофы, только и мечтал об этом с какой-то нечеловеческою радостью, а теперь стоял печально перед трупом: неясная грусть или упрек совести пробудились в нем — и он стоял, будто совершивший преступление; еще несколько секунд, и глаза его заплакали бы — о чем? отчего? Эго другое дело, на это трудно отвечать: но невольная слеза, следствие нервического раздражения или чего бы то ни было', уже дрожала и сверкала под ресницами Алеши.
' — О чем задумался? — спросил Подмёткині— Небось, жаль стало? Некому будет выдавать тебе по грошу в день
. — Да я... Нет, я ничего, так себе!
— А худо! Ты, Алеша, начинаешь жить не по-товари-Іцески. Лукавишь, брат! Худо! Коли против меня ifro лукавит, того и бог забудет!..
— Э! Друг мой желанный Подметкин, грех говорить такое. Чем я лукавлю?
— Говорил: «Чуть шарахнется, сейчас беги ко мне».
совсем снарядил в дорогу...
’ — Да это он сам; заказал так и похоронить себя.